Never be ordinary! (elpervushina) wrote,
Never be ordinary!
elpervushina

Categories:

Бетти Фридан Глава 12

12. Прогрессирующая дегуманизация. Уютный концлагерь

Перевод Н. Цыркун

 

Голоса тех, кто выражает сожаление по поводу того, что американки забились под крышу своих домов, уверяют нас, что маятник уже качнулся в другую сторону. Но так ли это есть свидетельства, согласно которым дочерям энергичных, деятельных матерей, вернувшимся под домашний кров, чтобы примерить имидж домохозяйки, гораздо труднее иною, выйти в большой мир, чем их матерям. За последние и пятнадцать лет в характере американских детей произошло на первый взгляд незаметное, но опасное изменение. Врачи, и психоаналитики и социологи с растущей тревогой отмечают, что с ними происходит нечто похожее на то, что случилось с их матерями. По наблюдениям специалистов, в американских детях усиливаются пугающие признаки пассивности, и изнеженности, скуки. Налицо своеобразный инфантилизм, в силу которого дети домохозяек не способны к усилию, терпеливому перенесению боли и душевного дискомфорта, к соблюдению дисциплины, необходимой, чтобы одержать победу на бейсбольном поле или поступить в колледж. Многие из них ведут себя как сомнамбулы, выполняющие то, что от них ждут, то, что делают другие, причем в состоянии полной .питии и безволия.

 

 

В 1960 году в одном из пригородов на Восточном побережье я слышала, как второкурсник прервал психиатра, который вел занятие, и задал не относящийся к делу вопрос: «Как называется лекарство, которое дают, чтобы человек шил в гипнотическое состояние и, проснувшись, знал все необходимое для экзамена?» Той же зимой две девушки-попутчицы рассказали мне в поезде, что вместо предэкзаменационной зубрежки они ходят на вечеринки, «чтобы проветрить мозги». «Психологи доказали,— пояснила одна из них, — что, если получишь правильную ориентировку, выучишь все без труда». И добавила: «Если профессор не в состоянии изложить материал так увлекательно, чтобы все само собой укладывалось в голове,— это его вина, а не наша». Способный юноша, бросивший университет, сказал мне, что время, потраченное на учебу, оказалось потраченным впустую, ведь главное — интуитивное знание, а ему на факультете не обучали. Несколько недель он проработал на автозаправочной станции, месяц — в книжном магазине. Потом бросил работу и проводил время в полном безделье: вставал утром с постели, завтракал, ложился опять; даже ничего не читал.

 

Такой же сомнамбулизм я наблюдала у тринадцатилетней девочки в богатом пригороде Уэст-Честера, когда изучала проблему беспорядочных половых связей среди подростков. Будучи очень одаренной, она тем не менее едва успевала в школе, ей трудно было приспособиться к требованиям педагогов. Казалось, что ей всегда скучно, неинтересно, что она вот-вот заснет. Она будто бы вечно пребывала в состоянии дремоты и, садясь после школы в машину к мальчикам, ищущим развлечений, походила на марионетку, которую кто-то дергает за веревочку.

 

Это свойство подростков, не желающих взрослеть, заметили многие наблюдатели. Преподаватель из Техаса, обеспокоенный тем, что студенты не интересуются науками, которые хотели постигать, не прилагая усилий, обратил внимание также и на то, что им вообще ничего не интересно, включая занятия вне стен колледжа. Они всего лишь «убивали время». Судя по анкетам, в мире не было ничего, на что они могли бы потратить жизнь, равно как и ничего, что придавало бы смысл их существованию. Идеи, жизненные представления, то, что составляет прерогативу рода человеческого,— все это напрочь отсутствовало в их умах и никак не освещало их жизненный путь.

 

Один из проницательнейших наших социологов, с помощью психоаналитиков пытаясь выявить суть происходящего в юном поколении изменения, назвал его базовым изменением американского характера. Эти исследователи усмотрели, что к худу или к добру, как знак здоровья или недуга, но тип индивида с сильным самосознанием сменялся аморфной индивидуальностью, ориентированной на других. В пятидесятых годах Дэвид Рисмен не нашел ни одного юноши, ни одной девушки с сильным чувством собственного «я», характерным для зрелого человека, хотя, как он пишет, поиски такой автономной личности велись в нескольких частных и государственных школах.

 

В колледже Сары Лоуренс, где студенты всегда принимали активное участие в организации учебного процесса где было сильно студенческое самоуправление, выявилось, что новое поколение беспомощно, апатично, не способно воспринимать традиции свободы. Если организацию каких-тo мероприятий оставляли на их усмотрение, ничего не получалось; возможность составлять расписание в соответствии и с их собственными интересами не реализовывалась, потому что не проявлялось вообще никаких интересов. Гарольд Тейлор, тогдашний президент колледжа, описывал происшедшую перемену следующим образом: «В то время как несколько лет назад можно было рассчитывать на инициативу студенчества в ведении своих дел, формировании новых организаций, выдвижении новых проектов социальной помощи нуждающимся или в интеллектуальной сфере, ныне становится ясно, что для многих студентов ответственность и самоуправление часто оказываются бременем, а не правом, которого следует добиваться... Студенты, которым была предоставлена полная свобода в организации быта и принятии решений, не желали пользоваться этой возможностью... Студенты все труднее справлялись с задачей развлекать себя, все охотнее предавались заранее кем-то организованным развлечениям, где им выпадала исключительно пассивная роль... Студенты проявляли неспособность строить планы на будущее и не обнаруживали никакой в нем заинтересованности».

 

Поначалу педагоги видели корень зла в консерватизме и осторожности как наследии эпохи маккартизма, в ощущении беспомощности, рожденной атомной угрозой; позднее перед лицом успехов русских в космосе политики и общества в целом принялись обвинять в этом грехе излишнюю мягкость системы образования. Но лучшие из педагогов отымали себе отчет в том, что дело не в мягкотелости, а в пассивности, которую учащиеся сами привносят в школу, в этой пугающей «базовой пассивности, которая... требует героических усилий от тех, кто должен ежедневно преодолевать ее в школе и за пределами школьных стен». Физическая пассивность подрастающего поколения привела к физическому ослаблению, встревожившему наконец и Белый дом. Эмоциональная пассивность материализовалась в фигурах бородатых неряшливых битников, воплотивших в себе бесстрастный и бесцельный юношеский протест. Подростковая преступность в респектабельных районах начала уравниваться в масштабах с преступностью в районах трущоб, причем замешанным в ней оказывались дети из преуспевающих, благополучных, образованных семей, имеющих все «возможности» и «привилегии». Фильм под названием «Я был подростком Франкенштейном» не казался невинной забавой родителям из Уэст-Честера и Коннектикута, которых в шестидесятые годы терроризировали банды малолетних преступников и дети которых баловались на своих вечеринках в роскошных интерьерах наркотиками. Не забавлял этот фильм и старшее поколение округа Берген, дети которых были арестованы за вандализм на кладбище, и родителей дочек, которые в свои тринадцать лет организовали свою службу «девушек по вызову». Кроме бессмысленного вандализма можно вспомнить массовые хулиганства во Флориде, беспорядочные половые связи, распространение среди несовершеннолетних венерических заболеваний и рост случаев внебрачной беременности, массовый уход из школ и высших учебных заведений. Такова была изнанка этой пассивности. Для скучающих, ленивых, попрошайничающих детей единственным способом прервать монотонность ничем не занятого времени был «кикс». («Кикс» — термин из обихода джазовых музыкантов, приобретший к концу сороковых годов устойчивое обозначение удовольствия, получаемого от безнравственного поступка.— Прим. Перев).

 

Эта пассивность была уже не проблемой скуки — она сигнализировала о разрушении личности. Грозящая опасность была понята теми, кто изучал поведение американских солдат, попавших в плен в Корее в пятидесятые годы. Армейский врач, майор Кларенс Андерсон, которому разрешалось свободно передвигаться по лагерям военнопленных, обслуживая содержащийся там контингент, сделал такое наблюдение: «Во всех лагерях, временных и постоянных, сильные всегда отнимали пищу у слабых. Пресечь это зло было невозможно, поскольку никакой дисциплины не соблюдалось  вообще. Многие были ослаблены, и здоровые, вместо чтобы помочь им, напротив, всячески их притесняли. Повсеместно свирепствовала дизентерия, и из-за нее больные не могли передвигаться. Зимними ночами беспомощные больные дизентерией, изгонялись товарищами из казарм, их оставляли умирать на морозе».

 

Почти 38 процентов военнопленных умерли — такого уровня смертности не знала еще ни одна война, в которой принимали участие американцы, со времен Великой американской революции. Многие военнопленные, инертные, бездеятельные, пытались спастись, прячась от реальности. Они ничего не предпринимали, чтобы раздобыть еду, дрова, держать себя в чистоте, чтобы общаться с другими. Майора поразил тот факт, что эти американские солдаты были совсем лишены «присущей янки приспособляемости», умения справляться с новой ситуацией, хотя бы и простейшей. Он сделал следующее заключение: «Частично — но только частично  — это было следствием психического шока, в которым их поверг плен. Но кроме того, это был результат просчетов в воспитании в детстве и юности, результат изнеживающих условий роста». Делая поправку на военную пропаганду психолог, занимающийся проблемами воспитания,  прокомментировал эти слова: «Безусловно, в развитии  этих молодых ребят произошел чудовищный сдвиг: их жестокость, непорядочность, уязвимость ужасны. Я не нахожу иного слова, как разрушение личности. Правильное развитие может и обязательно должно готовить зрелость, суть которой в стабильном чувстве самости...»

 

В свете сказанного военнопленные в корейских лагерях представляют собой новый тип американца, воспитанного вопреки педагогической логике людьми, не обладающими характером и уровнем сознания, которые помешали бы культивировать тип личности с низким самосознанием». Ошеломляющее признание того, что пассивное разрушенные личности является «небывалым историческим событием», пришло только тогда, когда оно уже заметно проявило себя в молодом поколении. Между тем апатичное, инфантильное, бездумное существо, какой-то недочеловек, в которого превращается новый американец, разительно напоминает «женственную» личность в том виде, в каком ее описывают сторонники загадочной женственности. Ну разве же основные черты женственности, которую Фрейд неразрывно связывал с биологией пола,— пассивность, низкий уровень самосознания, неразвитое суперэго, отказ от постановки труднодоступных целей, от амбициозных замыслов, готовность пренебречь собственными интересами, неспособность к абстрактному мышлению, отказ от деятельности во внешнем мире и замыкание в узком личном мирке, часто просто в каком-то воздушном замке,— разве это не те же самые свойства, которые характеризуют нынешнюю повальную пассивность?

 

Как скажется появление в Америке юношей и девушек, чье развитие затормаживается на уровне инфантильной фантазии и бездействия? Юношество, в котором я заметила эти качества,— дети матерей, которые жили в пределах, очерченных для них загадочной женственностью. Они исполняли свою материнскую роль так, как предписывалось обществом. Некоторые из них имели способности выше средних, иногда высшее образование, но все они вели себя одинаково по отношению к детям, в которых видели единственный смысл жизни.

 

Одна мать, ужасно расстроенная тем, что ее сын с трудом учится читать, сказала мне, что, ожидая его возвращения домой с первыми отметками, «волновалась, как девчонка перед первым свиданием». Эта женщина была твердо убеждена, что учителя занижают способности ее ребенка. Другая мать жаловалась на то, как тяжело она переносила любое чувство дискомфорта, которое приходилось испытывать ее детям. Вот ее слова: «Я всегда позволяла им переворачивать в доме все вверх дном, строить домики в гостиной, не разбирая их целыми днями, так что мне самой негде было присесть и почитать. Я терпеть не могла заставлять их заниматься тем, что им было не по душе, даже принимать лекарства во время болезни. Мне было невыносимо видеть их страдающими, я не могла смотреть, когда они дрались или сердились на меня. Я всегда все понимала и проявляла терпение. Покидая их всего на несколько часов, я чувствовала себя виноватой. Меня волновала каждая страница в их тетрадках. Я всегда старалась быть хорошей матерью. Гордилась тем, что Стив не вступал в драки с соседскими ребятишками. И не подозревала неладного вплоть до той поры, пока у него не возникли проблемы в школе, когда он не хотел появляться в классе, боясь других ребят, а по ночам его мучили кошмары».

 

А еще одна мать рассказала вот что: «Я думала, что должна быть дома всегда, когда они возвращаются из школы. Читала все рекомендуемые книги, чтобы быть в состоянии помогать им в уроках. Никогда я не чувствовала себя такой счастливой, как в те дни, когда помогала Мэри подготовить гардероб к колледжу. И была ужасно огорчена, когда она отказалась заниматься искусством. Это была моя мечта — до замужества, конечно. Может быть, следовало бы самой реализовывать свои мечты».

 

Не думаю, чтобы это было простым совпадением: усиливающаяся пассивность и приверженность фантазиям так широко распространились среди юного поколения именно тогда, когда большая часть американок, в том числе самых способных и образованных, попала в плен мистификации женственности, диктующей им забыть свои мечты и жить только для детей. «Поглощение» личности ребенка его матерью, представительницей среднего класса,— процесс, который стал очевиден внимательным социологам еще в сороковые роды,— в дальнейшем приобретало все больший размах. Не имея значительных интересов за пределами дома, предоставив выполнение домашней работы механизмам, женщины могли почти без остатка отдаться культу ребенка. Даже когда дети достигали школьного возраста, матери с той же пылкостью отдавали им себя, подчас в буквальном смысле слова. Для многих из них отношения с детьми превратились в любовный роман или своеобразное слияние, «симбиоз».

 

«Симбиоз» — термин биологический, он обозначает процесс, в результате которого, попросту говоря, два организма начинают жить как один. Когда эмбрион находится в материнской утробе, кровь матери поддерживает его жизнь; пища, которую она ест, питает его, кислород, которым она дышит, поступает в его организм, а продукты обмена выводятся через организм матери. Биологическое единство матери и ребенка, удивительное и очень сложное, существует изначально. Но в тот момент, когда обрезается пуповина, связывающая мать и дитя, ему приходит конец.

 

Начиная с этого момента в «симбиозе» матери и ребенка, как утверждают психологи, материнская любовь играет роль внутриутробной жидкости, питающей плод. Она питает душу ребенка, пока он не будет готов к самостоятельной психологической жизни. Речь, таким образом, идет о том состоянии, когда мать и дитя сохраняют мистическое единство, они еще не разделены окончательно. Термин «симбиоз» в устах психологов-популяризаторов означает, что постоянная материнская забота абсолютно необходима для воспитания ребенка.

 

Но вот этот термин начинает фигурировать в детских историях болезни. Похоже, что все больше и больше детских патологий вырастает из того симбиотического отношения к матери, которое не позволяет ребенку стать самостоятельным существом. Эти больные дети «воплощают» бессознательные желания матерей, те их мечты, которые они не переросли и не отбросили и теперь пытаются осуществить в своем ребенке.

 

Термин «воплощение» используется в психотерапии для описания поведения пациента, находящегося в разладе с реальностью, и выражает бессознательные инфантильные желания или фантазии, В данном случае происходит воплощение фантазий не самого ребенка, а его матери. Врачи могут проследить те способы, с помощью которых мать неосознанно вырабатывает в своем ребенке поведение, оказывающее разрушительное воздействие на его становление. Известен случай, произошедший в Уэст-Честере, когда мать способствовала сексуальной распущенности своей тринадцатилетней дочери: она не только воспитала в ней обостренное внимание к своим женским чарам, совершенно игнорируя индивидуальность девочки, но, когда та вступила в пору полового созревания, внедрила в ее сознание собственные фантазии о проституции.

 

Воплощение в жизнь мечтаний и фантазий родителей через детей не считается патологией только в том случае, если это не идет вразрез с природой самого ребенка и его наклонностями. Сколько романов (и историй болезней!) написано о том, как мальчик оказался плохим бизнесменом, потому что об этой карьере мечтал для него отец, в то время как сам он хотел стать, например, скрипачом, или о мальчике, попавшем в психбольницу как раз из-за того, что мать в своем изображении видела его великим музыкантом. Этот процесс и последние годы приобретает все более отчетливо патологический характер, потому что мечты матерей, которые приходится воплощать детям, все более инфантильны. Так и не ставшие зрелыми, матери все в большей степени оказываются вынужденными искать компенсации с помощью детей и нее меньше способны оторвать себя от ребенка. Таким образом, благодаря состоянию «симбиоза» именно ребенок  удерживает в матери жизнь и именно ребенок в результате этого процесса разрушается как личность.

 

Этот разрушительный «симбиоз» буквально встроен в механизм загадочной женственности. И процесс этот набирает обороты. Начавшись в одном поколении, он продолжается и другом. Мне представляются особенно важными следующие факторы:

1. Препятствуя столкновению девочек с реальностью, лишая их практических занятий в школе и вне ее, обещая им волшебное исполнение желаний в замужестве, пропаганда загадочной женственности останавливает их развитие на уровне ребенка, замораживает личность и обрекает будущих женщин на неизбежную недоразвитость личностного стержня.

2. Чем явственнее инфантилизм и низкое самосознание, тем раньше девушка начинает стремиться к «обретению себя» через роль матери и жены, тем неизбежнее ей придется жить исключительно ради мужа и детей. При этом ее связи с реальным миром и чувство самости будут ослабевать.

3. Поскольку человеческий организм предполагает развитие, женщина, останавливающаяся в развитии, избирая для себя инфантильную роль домохозяйки, которая в дальнейшем заблокирует ее развитие, будет страдать от острой патологии, физической и эмоциональной. Материнство тоже будет носить все более и более патологический характер как но отношению к ней самой, так и к ее детям. Чем глубже инфантилизм матери, тем меньше ребенок окажется готовым стать сильной личностью в мире реальности. Матери с инфантильным «я» будут иметь еще более инфантильных детей, которые гораздо раньше уйдут в мир грез, отказавшись от контактов с действительностью.

4. Знаки этого патологического отказа более очевидным образом сказываются на мальчиках, поскольку даже в детстве от них требуется выход в реальность, который для девочек закрыт загадкой женственности, предоставляющей им мир сексуальной фантазии. И уже сами эти ожидания вырабатывают у мальчиков более или менее сильное «я», а девочек делают жертвами или превращают в «психованных» мамаш эпохи прогрессирующей дегуманизации.

 

Психиатры и практикующие врачи из респектабельных пригородов рассказали мне, как проходит этот процесс. Один из них, Андрас Ангиал, описал его (причем не только применительно к женскому полу) как «невротическое уклонение от развития». Различают два способа уклонения. Один — «невключение». Человек живет своей жизнью: школа, работа, брак,— «производя определенные операции, но не отдаваясь этому процессу целиком». На первый взгляд кажется, что он живет нормальной жизнью, а на самом деле— «производит операции», и только.

 

Второй способ Ангиал назвал «методом замещающего существования». Суть его — в систематическом отказе и подавлении собственной личности, в попытке заменить ее другой, «идеализированной абстрактной сущностью, абсолютная обтекаемость которой, лишенная каких бы то ни было оригинальных черт и импульсов, помогает безболезненно адаптироваться в среде».

 

Иными словами, речь идет о сознательном выборе для себя «расхожего клише», оттиражированного временем. «Наиболее частым проявлением замещающего существования,— считает Ангиал,— является полная зависимость от другой личности, которую часто принимают за любовь. Такая исключительно сильная привязанность, однако, лишена самых существенных признаков настоящей любви — преданности, интуитивного взаимопонимания и удовольствия от самоотдачи. Напротив, эта привязанность отличается крайней пассивностью и стремится лишить партнера «собственной жизни». Партнер тут нужен не в качестве личности, с которой можно соотнести себя; он потребен лишь для восполнения собственной пустоты, собственной ничтожности. Эта ничтожность, которая поначалу была воображаемой, в результате упорного подавления собственной личности становится вполне реальной. Попытки осуществиться и качестве другой личности не излечивают от чувства собственной пустоты. Подавление природных, спонтанных импульсов оставляет человека с ощущением болезненного эмоционального вакуума, близкого чувству небытия...»

 

«Невключенность» и «замещающее существование», делает вывод Ангиал, «можно расценить как попытку разрешить конфликт между импульсом роста и страхом оказаться перед лицом незнакомой ситуации», но, ослабляя на время давление обстоятельств, эти способы не помогут решить проблему радикально, «их результат — независимо от намерения— всегда уклонение от развития».

«Невключенность» и «замещающее существование» составляют самую суть достигнутого ныне определения женской ценности. Именно с помощью этой тактики учат девушек реализовывать себя в своем женском качестве, именно по этим правилам живет сейчас большинство американок. Но если человеческий организм обладает внутренним импульсом к росту и максимальному самоосуществлению, неудивительно, что души и тела здоровых женщин начинают сопротивляться приспособлению к той роли, которая ограничивает развитие. Симптомы, озадачивающие врачей и психоаналитиков, являются сигналом, предупреждающим о том, что женщины не могут поступиться своей сущностью, реализацией своего самобытного «я» без борьбы.

 

Я видела, как происходит эта борьба у женщин, которых я опрашивала, и у женщин из пригорода, где я сама живу. К сожалению, чаще всего эта борьба обречена на поражение. Одна молодая девушка, первая ученица в школе и последняя по успеваемости в колледже, отказалась от всех своих серьезных интересов, чтобы стать «своей» среди сверстников. Рано выйдя замуж, она играла роль обыкновенной домохозяйки, точно так же как в колледже играла роль «своей в доску». Не знаю, в какой именно момент она перестала понимать, что в ее жизни реально, а что — придумано, но, став матерью, она нередко бросалась на пол и колотила ногами, когда не могла справиться со своей трехлетней дочкой. В 38 лет она, пытаясь покончить с собой, вскрыла вены.

 

Другая очень интеллигентная дама, которая оставила довольно успешно начавшуюся карьеру исследователя-онколога, чтобы превратиться в заурядную домохозяйку, накануне рождения ребенка перенесла тяжелейшую депрессию. Выздоровев, она так привязалась к своему дитяти, что в течение четырех месяцев неотлучно находилась при нем в яслях, потому что при каждой попытке его оставить он исступленно кричал. В первом классе по утрам у него случались приступы рвоты, потому что ему не хотелось расставаться с матерью. Его агрессивность на детской площадке сеяла опасность для всех вокруг. Когда соседский мальчик отнял у него бейсбольную биту, которой он собирался ударить кого-то из ребятишек по голове, мать жестко отреагировала на попытку «обидеть» ее ребенка. Но сама она едва ли могла с ним справиться.

Через десяток лет, пройдя все этапы материнства в том виде, в каком они характерны для этой среды, с той поправкой, что совершенно неспособна была к строгому обращению с детьми, она стала чувствовать в себе все меньше и меньше жизненных сил, становилась все менее и менее уверенной в себе. Накануне того дня, когда ее нашли в подвале собственного безукоризненного дома с веревкой на шее, она водила детей на прием к педиатру и сделала необходимые распоряжения к предстоящей вечеринке по случаю дня рождения дочери.

 

К самоубийству обитательницы благополучных районов прибегают не так уж часто, однако существуют и другие свидетельства того, что им приходится очень дорого оплачивать уклонение от развития. Сегодня никто не оспаривает тот факт, что женщина как биологический вид не слабее мужчины. В каждой возрастной группе умирает больше мужчин, чем женщин. Но с того времени, как американки ограничились в массе ролью домохозяек, они перестали жить радостно, целеустремленно, наслаждаясь самой жизнью, что является показателем здоровья.

В пятидесятые годы психиатры, психоаналитики и врачи всех специальностей заметили, что «синдром домохозяйки» начинает приобретать все более выраженный патологический характер. Незначительные случайные недомогания — кровотечения, нервозность, утомляемость — стали сменяться у молодых домохозяек сердечными припадками, желудочными кровотечениями, гипертонией, бронхопневмониями, эмоциональный стресс углубился до невроза. В последнее десятилетие в некоторых солнечных регионах страны резко увеличилось число случаев так называемого «материнского психоза». Это депрессивное состояние, чреватое попытками самоубийства, которое связано с деторождением. Согласно , данным, собранным доктором Ричардом Гордоном и его женой Кэтрин (он психиатр, она социальный психолог), и округе Берген в пятидесятых годах примерно одна из трех молодых матерей страдала депрессией или неврозом в связи г рождением ребенка. Сравните это с данными предшествующих исследований, по которым одно психическое расстройство приходилось на 400 беременностей, а в менее тяжелых случаях — одно на 80. «В 1953—1957 годах,— пишут супруги Гордон,— в округе Берген каждая десятая из 746 взрослых пациенток, обращавшихся к психиатру, была молодой женщиной, недавно вышедшей замуж и заболевшей и период беременности и родов. Фактически молодые домохозяйки в возрасте от 18 до 44 лет страдали не только от родовой депрессии, но и от самых разных психических и психосоматических недугов, причем тяжесть заболевания возрастала, а сам этот контингент оказался основной группой среди такого рода пациентов. Число болеющих молодых жен-шин наполовину превышало число молодых мужей и в три раза количество больных в какой-либо иной группе. (Сходные данные получены и по другим регионам.) За период от начала и до конца десятилетия молодые домохозяйки обогнали мужчин по числу таких заболеваний, как сердечно-коронарная недостаточность, язва желудка, гипертония и бронхопневмония. В больнице, обслуживающей данный регион, женщины составляли 40 процентов больных язвой желудка».

 

Tags: Бетти Фридан
Subscribe

  • О любимых опечатках

    Вы любите опечатки? Я их просто обожаю. Не можешь избавиться -- полюби! (С тараканами оказалось проще избавиться). Долгие годы моей фирменной…

  • Когда вы полюбили фантастику?

    А вот неожиданно интересный вопрос. Попытались тут посмотреть "Историю научной фантастики в Джеймсом Кемероном" и примерно на 5 -- 6…

  • Внезапно стихи :)

    Видимо под влиением редактуры романа и вчерашних разговоров: Panta rei Все колеблется, все течет... На свалке истории бухучет Сто лет не…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 61 comments

  • О любимых опечатках

    Вы любите опечатки? Я их просто обожаю. Не можешь избавиться -- полюби! (С тараканами оказалось проще избавиться). Долгие годы моей фирменной…

  • Когда вы полюбили фантастику?

    А вот неожиданно интересный вопрос. Попытались тут посмотреть "Историю научной фантастики в Джеймсом Кемероном" и примерно на 5 -- 6…

  • Внезапно стихи :)

    Видимо под влиением редактуры романа и вчерашних разговоров: Panta rei Все колеблется, все течет... На свалке истории бухучет Сто лет не…