Never be ordinary! (elpervushina) wrote,
Never be ordinary!
elpervushina

Category:

Мать и дочь. Авдотья Панаева и Евдокия Нагродская.

В течение многих лет не торопясь пишу книгу об английских и русских писательницах 19 -- начала 20 века. За неимением места, где издать, выкладываю сюда.

Вот сегодня закончила очередную главу.

Мать и дочь Авдотья Панаева и Евдокия Нагродская.

 «Редко кто из выдающихся писателей возбуждал при жизни и после семти столько разноречивых оценок как Н.А. Некрасов. Рядом с восторженным изображением его как «печальника горя народного» существуют отзывы о нем как о тенденциозном стихотворце, в произведениях которого «поэзия и не ночевала», как о лицемере, негодующее слово которого шло в разрез с его черствостью и своекорыстием», — так начинет свои воспоминания о Некрасове  Анатолий Федорович Кони. Но те же слова можно в полной мере отнести к женщине, которая много лет была подругой, возлюбленной, соратницей и соавтором великого поэта — к Авдотье Яковлевне Панаевой.

Список обвинений, предъявляемых ей,  очень велик.

 

"Интересно знать, - писал Писемский в своей "Библиотеке для Чтения", - не опишет ли он [ Иван Панаев — Е.П.] тот краеугольный камень, на котором основалась его замечательная в высшей степени дружба с г. Некрасовым?" — и этот «жирный намек» понятен всему «литературному бомонду»: краеугольный камень — это красавица-жена Панаева  — Авдотья, а «замечательная в высшей степени дружба» — это по сути дела «менаж а труа».

Панаеву упрекали во вздорности характера: "Ему [Некрасову — Е.П.] бы следовало жениться на Авдотье Яковлевне, - говорил Чернышевский, - так ведь и то надо было сказать, невозможная она была женщина".

Ему вторил Тургенев: «Я Некрасова проводил до Берлина; он должен быть теперь в Петербурге. Он уехал с госпожою Панаевой, к которой он до сих пор привязан и которая мучит его самым отличным манером. Это грубое, неумное, злое, капризное, лишенное всякой женственности, но не без дюжего кокетства существо... владеет им как своим крепостным человеком. И хоть бы он был ослеплен на ее счет! И то — нет».

Ее мемуары считались образцом предвзятости и чуть ли не бульварной литературы. Казалось, не было сплетни, которую она бы не повторила. А ее ненависть к Тургеневу сделалась притчей во языцах.

Уже в XX веке Михаил Лемке обвинил Панаеву в присвоении чужих денег (без малого 300 000 рублей), а Корней Чуковский, защищая нашу героиню, отозвался о ней следующим образом: «Если же она и присвоила какую-нибудь часть этих денег, то нечаянно, без плана и умысла, едва ли сознавая, что делает. Тратила деньги, не думая, откуда они, а потом оказалось, что деньги чужие. Это ведь часто бывает. Деньги у нее никогда не держались в руках, недаром ее мужем был Панаев, величайший мот и транжир. Некрасов тоже приучил ее к свободному обращению с деньгами. Да и раздавала она много: кто бы ни просил, никому не отказывала. Этак можно истратить не одно состояние. Виновата ли она, мы не знаем, но если виновата, мы с уверенностью можем сказать, что злой воли здесь она не проявила, что намерения присвоить чужое имущество у нее не было и быть не могло. Это противоречило бы всему, что нам известно о ней». Другими словами: может и не воровка, но однозначно — дура.

Но ее не только обвиняли, ее и жалели.

"Сегодня был у Авдотьи Яковлевны, - пишет знаменитый историк Грановский. - Жаль бедной женщины. Сколько в ней хорошего. А мир, ее окружающий, в состоянии задавить кого хочешь. Не будьте же строги к людям, дети мои. Все мы жертвы обстоятельств".

"Прилично ли, - негодовал  Чернышевский на Некрасова, - прилично ли человеку в его лета возбуждать в женщине, которая была ему некогда дорога, чувство ревности шалостями и связишками, приличными какому-нибудь конногвардейцу?"

«Очень простая, добродушная женщина, то, что называется бельфам, — так пишет о Панаевой в биографическом очерке Чуковский. — Когда ей исполнилось наконец сорок лет и обаяние ее красоты перестало туманить мужчин, оказалось, что она просто не слишком далекая, не слишком образованная, но очень приятная женщина. Покуда она была в ореоле своей победительной молодости, мы только и слышали, что об ее удивительном, ни у кого не встречавшемся матово-смуглом румянце, об ее бархатном избалованно-кокетливом голосе, и мудрено ли, что она казалась тогда и остроумной, и изысканной, и поэтичной. Но вот ей сорок лет: она кругленькая, бойкая кумушка, очень полногрудая, хозяйственная, домовитая матрона. Уже не Eudoxie, но Авдотья - это имя к ней чрезвычайно идет.

Она именно Авдотья - бесхитростная, угощающая чаем и вареньем. Из любовницы стала экономкой, полезным, но малозаметным существом, у которого в сущности и нет никакой биографии. Потому-то о ней так мало написано, особенно об этой полосе ее жизни, потому-то ни один из тысячи знавших ее литераторов не оставил нам ее характеристики. Что же и писать об экономке? С ней здороваются очень учтиво и спешно идут в кабинет к хозяину, к Николаю Алексеевичу, тотчас же забывая о ней, а она зовет Андрея и велит отнести в кабинет два стакана чая с вареньем...

...Она ведь была не мадам де Сталь, не Каролина Шлегель, а просто Авдотья, хорошая русская женщина, которая случайно очутилась в кругу великих людей...

Мудрено ли, что эта элементарная, обывательски-незамысловатая женщина запомнила и о Тургеневе, и о Льве Толстом, и о Фете, и о Достоевском, и о Лермонтове лишь обывательские элементарные вещи, обеднила и упростила их души. Похоже, что она слушала симфонии великих маэстро, а услышала одного только чижика: чижик, чижик, где ты был?».

Но заслуживает ли эта женщина нашего презрения, или жалости и снисхождения? Возможно, когда вы познакомитесь с ней поближе, вы начнете испытывать по отношению к ней совсем другие чувства. Я не знаю, была ли она воровкой, транжирой, истеричкой и сплетницей. Возможно была. Но одно я знаю совершенно точно: Авдотья Панаева была кем угодно только не  «элементарной, обывательски-незамысловатой женщиной». И она совершенно не случайно «очутилась в кругу великих людей».

 

Впечатления детства.

Авдотья Панаева родилась и выросла среди актеров. Ее отец и мать были артистами императорского театра, семья жила в казенном доме при театре,  ее первые впечатления связаны с домашними репетициями, на которые она проникала тайно, прячась за большим диваном в кабинете отца, позже она получала образование в театральном училище.

Мир, который она видела вокруг себя был миром театральных сплетен, войн между актерами и актрисами и плохо скрываемых романов. В своих мемуарах Панаева рассказывает, как наблюдала из окон своей квартиры за Пушкиным, который прохаживался под окнами театральной школы, так как «был влюблен в одну из воспитанниц-танцорок».

Этот мир был жсток к детм. Знаменитый танцовщик Дидло добивался своих замечательных результатов не иначе, как побоями. «Я видела, как девочки, возвращались из класса танцев, в слезах и показывали синяки на своих руках и ногах», — пишет Панаева.

Этот мир был по-особому жесток к женщинам. Здесь ценились молодость и красота, и девушки стремились продать свой «товар» побыстрее и подороже. «Воспитанницы театральной школы... заботились постоянно заготовить себе, еще находясь в школе, богатого поклонника, чтобы при выходе из школы прямо сесть в карету и ехать на заготовленную квартиру с приданым белья и богатого туалета». Когда же актрисы надоедали своим знатным поклонникам те выдавали их замуж за актеров и обеспечивали приданым. Так девушка с юных лет понимала и принимала тот взгляд на себя, который так больно ранил «Бесприданницу» Островского: «Уж если быть вещью, так одно утешение — быть дорогой, очень дорогой».

 

Литературный мир.

Судьба уберегла Авдотью от такой участи. В 1839 году, девятнадцати лет от роду, она вышла замуж за Ивана Ивановича Панаева — внучатого племянника Григория Державина, племянника известного поэта и коллекционера Владимира Ивановича Панаева, двоюродного брата публицистов Валериана и Ипполита Александровичей Панаевых. Жених  был завидный: из дворянской семьи, с состоянием, красивый, обаятельный, образованный и начисто лишенный сословных предрассудков. Он познакомился с Яковым Брянским — отцом Авдотьи, когда тот искал пьесу для своего бенефиса. Панаев предложил отцу свой перевод шекспировского «Отелло», а немного погодя предложил дочери руку и сердце.

Тут нужно оговориться. Оба — и жена и муж написали на склоне дней мемуары. И оба ни словом не обмолвились в них о своих отношениях. Поэтому уважая их волю, я не буду доискиваться до того счастливы они были или нет и кто виноват в том, что в конце концов они расстались. На мой взгляд гораздо важнее другое: Панаев ввел свою молодую жену в мир литературы и в круг литераторов. В то время он работал в «Отечественных записках» — ежемесячном журнале, издававшийся в Петербурге в 1820-1830 годах П.П.Свиньиным. Позже Панаев с Некрасовым выкупили и возродили пушкинский «Современник». Журнал печатал произведения И.С. Тургенева,  Л. Н. Толстого, И. А. Гончарова («Обыкновенная история»), А. И. Герцена («Кто виноват?», «Сорока-воровка», «Записки доктора Крупова»), Н. П. Огарёва, А. В. Дружинина («Полинька Сакс»), статьи В.Г. Белинского, Т. Н. Грановского, С. М. Соловьёва, К. Д. Кавелина. Журнал публиковал переводы произведений Ч. Диккенса, Жорж Санд, Теккерея и других западноевропейских писателей. Практически все перечисленные выше писатели и литературные критики близко дружили с обоими издателями, часто бывали в их домах.

И хотя в этот мир бывал порой не менее жесток к женщинам, чем мир лиетратурных подмосток, однако у писательских и издательских жен была возможность, которой не было у актрис — зарабатывать на жизнь своим умом, а не только молодостью и красотой. Доказательством тому служит история жены заведующего критическом отделом «Отечественных записок» В.С. Межевича, которую приводит в своих мемуарах Панаева:

«Когда моя приятельница вышла замуж за Межевича, я предполагала с огорчением, что она непременно должна раскаяться в том, что связала свою судьбу с Межевичем, но вышло наоборот. Она страшно мучилась, что погубила его жизнь и ему пришлось жить с такой болезненной женой. Моя приятельница через месяц после свадьбы захворала и в продолжение пяти лет не выходила из своей комнаты, испытывая страшные физические и нравственные страдания. Ее хорошенькое личико было неузнаваемо от болезни, да и весь ее организм разрушился; доктора уверяли ее, что она страшно золотушна, и петербургский климат вызвал болезнь наружу. (По свидетельству В. Белинского жена Межевича была больна сифилисом, которым заразил ее муж — Е.П. )

 У моей приятельницы была необыкновенная сила воли; в присутствии мужа она скрывала свои страдания, всегда была кротка и весела; только мне она доверяла, как нетерпеливо ждет смерти, чтобы освободить своего мужа. Она упрашивала его, чтобы он положил ее в больницу, но Межевич и слышать не хотел об этом. Он чувствовал, что пропадет без жены, потому что она не раз выпутывала его из критического положения. Около Межевича всегда юлила какая-нибудь подозрительная личность, прикидываясь его закадычным другом, брала на честное слово на три дня у него деньги из подписки на «Полицейскую Газету», тысячи две, и исчезала. Межевич приходил в отчаяние, которым и ограничивались его меры к пополнению кассы. Тогда его жена писала в Москву к своим знакомым, прося в долг денег, пополняла кассу, а сама день и ночь переводила романы и всякую всячину для книгопродавцев и уплачивала долг. Бывало, придешь к ней, она едва сдерживает стоны от боли в ногах, но работает и говорит в отчаянии: «Только бы мне уплатить последние деньги своего долга, пусть тогда приходит смерть, я ее радостно встречу».

Зачастую Межевич засиживался в гостях и не являлся к 12 часам ночи домой, чтобы проредактировать и сдать в типографию номер газеты. Тогда его больная жена исполняла обязанности редактора.

Межевич нередко получал выговоры, и его даже сажали под арест за разные недосмотры в «Полицейской Газете». Раз его посадили на три дня под арест по следующему случаю. Какой-то шутник принес объявление о сбежавшем у него бульдоге и описал приметы, очень схожие с личностью одного тогдашнего значительного лица в администрации, и приложил адрес дома, где это лицо занимало казенную квартиру, прибавив: «Кто доставит сбежавшего бульдога, тот получит приличное вознаграждение».

Через несколько месяцев Межевича снова посадили под арест, но уже на две недели, за то, что он в официальном известии напечатал вместо «его высочество великий князь Михаил Павлович» — просто «князь Михаил Павлович». Межевич подал запрос в канцелярию обер-полицеймейстера: «Кому передать редактирование газеты?» — и получил ответ: «Тому же лицу, кто редактировал газету, когда он три дня сидел под арестом». Так как редактировала жена Межевича, то и теперь, в течение двух недель, она распоряжалась газетой и не сделала ни одного промаха. Я стала ее звать «редакторшей». Тогда казалось смешным и диким, чтобы женщина могла носить такое название».

Панаева наблюдала со стороны за кипением литераторских страстей, прислушивалась к их разговорам и, вероятно постепенно поняла, что «не боги горшки обжигают». Во всяком случае, когда несколько лет спустя Панаеву и Некрасову потребовались тексты для приложения к «Современнику», она без колебаний взялась за перо и написала свою первую повесть.

 

«Семейство Тальниковых»

Эту повесть часто называют «лучшим произведением Панаевой» мне же она представляется просто талантливой пробой пера. Повесть написана в модном тогда в демократических кругах жанре «физиологических очерков».

Начало этому жанру положил сам Некрасов опубликовавший в 1845 году сборник «Физиология Петербурга». В предисловии к этому сборнику Белинский так описывает его задачи: «Эта книга.. приятно занимает читателя и заставляет его мыслить». Чем же она его занимает? На этот вопрос Белинский отвечает здесь же, в предисловии: «Содержание нашей книги.. не описание Петербурга..., но его характеристика преимущественно со стороны нравов и особенностей его народонаселения».

А о чем должен был задуматься читатель? На этот вопрос Белинский ответил чуть раньше в письме своему другу (а также хорошо знакомому с  Панаевым и Панаевой) В.П. Боткину:  «Социальность, социальность -- или смерть! Вот девиз мой!...Что мне в том, что для избранных есть блаженство, когда большая часть и не подозревает его возможности? Прочь же от меня блаженство, если оно достояние мне одному из тысяч! Не хочу я его, если оно у меня не общее с меньшими братиями моими. Сердце мое обливается кровью и судорожно содрогается при взгляде на толпу и ее представителей. Горе, тяжелое горе овладевает мною при виде и босоногих мальчишек, играющих на улице в бабки, и оборванных нищих, и пьяного извозчика, и идущего с развода солдата, и бегущего с портфелем под мышкою чиновника, и довольного собою офицера, и гордого вельможи».

Произведением, отвечающим этим требованиям, явились для Белинского прежде всего «Бедные люди» Достоевского. По воспоминаниям современников Некрасов с Григоровичем прочили роман за ночь и вдвоем прибежали в четыре часа утра к Достоевскому, чтобы поздравить его. На следующий день Некрасов передал рукопись Белинскому со словами: «Новый Гоголь явился!». Белинский же прочитав «Бедных людей» сказал: «...роман открывает такие тайны жизни и характеров на Руси, которые до него и не снились никому... Это первая попытка у нас социального романа, и сделанная притом так, как делают обыкновенно художники, то есть не подозревая и сами, что у них выходит».

Повести «Семейство Тальниковых» не выпало на долю такой славы. Она даже не была напечатана из-за цензурного запрета. Однако отзыв Белинского сохранился на страницах мемуаров Панаевой:

«Я уже сказала, что мое первое произведение было запрещено. Никто из литераторов не знал, что я пишу, и я не хотела, чтобы об этом преждевременно толковали. Когда Белинскому, по обыкновению, были отосланы набранные листы «Семейства Тальниковых», то он потребовал, чтобы Некрасов немедленно пришел к нему. Белинский уже был так болен, что не выходил более из дому. Литературные передряги и страшные гонения на литературу надорвали окончательно его силы, и чахотка развивалась с необычайной быстротой.

Поэтому я была крайне изумлена, когда вдруг совершенно неожиданно Белинский явился ко мне. Он долго не мог отдышаться, чтобы заговорить.

— Я сначала не хотел верить Некрасову, что это вы написали «Семейство Тальниковых», — сказал он, — как же вам не стыдно было давно не начать писать? В литературе никто еще не касался столь важного вопроса, как отношение детей к их воспитателям и всех безобразий, какие проделывают с бедными детьми. Если бы Некрасов не назвал вас, а потребовал бы, чтобы я угадал, кто из моих знакомых женщин написал «Семейство Тальниковых», уж извините, я ни за что не подумал бы, что это вы.

  Почему? — спросила я.

  Такой у вас вид: вечно в хлопотах о хозяйстве. Я рассмеялась и добавила:

  А ведь я вечно только думаю об одних нарядах, как это все рассказывают.

  Я, грешный человек, тоже думал, что вы только о нарядах думаете. Да плюньте вы на всех, пишите и пишите!

Белинский стал меня расспрашивать, что я намерена еще писать.

— Да пока еще ничего, очень может быть, что не буду в состоянии еще написать что-нибудь.

— Вздор! сейчас же пишите что-нибудь... Давайте мне честное слово, что засядете писать!

...И медленно встав с дивана, он протянул мне руку, говоря: «Прощайте, выполните же ваше честное слово — пишите! Бог знает, когда мы еще увидимся».

Я проводила Белинского до передней, и лакей свел его с лестницы и усадил на извозчика, хотя он жил очень близко от нас. Это было наше последнее прощание. Я уже более его не видала».

Что же в повести вызвало похвалу Белинского и гнев цензуры?

Повесть представляет собой воспоминания некой петербургской мещанки о своем детстве. Героиня выросла в небогатой семье музыканта вместе с семью братьями и сестрами.  Однако, гораздо больше чем от бедности, дти в этой семье страдают от небрежения и нелюбви. Они — «лишние рты», помеха и для пьющего отца и для увлеченной молодым любовником матери, и для мечтающих о замужестве теток и для садистки-гувернантки. Панаева рисует своих героев энергичными и точными штрихами. Семейство Тальниковых — фантасмагорическое сборище взрослых моральных уродов и несчастных, страдающих, никому не нужных детй.

Тальниковы жестоки к своим дтям не сознательно, а скорее в силу общей моральной недоразвитости: «Мать нас мало ласкала, мало занималась нами, зато мы мало от нее и терпели; но свирепость, в которую иногда впадал отец, была для нас слишком ощутительна. В минуты своей раздражительности он колотил всех встречных и ломал все, что попадалось ему под руку. И бил ли он детей или свою легавую собаку, выражение лица его было одинаково -- желание утолить свою ярость. Он вонзал вилку в спину собаки с таким же злым спокойствием, как и пускал тарелкой в свою жену. Помню, раз мне и трехлетнему брату случилось испытать порыв его бешенства. Была вербная неделя; отец пришел откуда-то домой, спросил завтрак и выпил целый графин водки. В углу той же комнаты играла я с братом в вербы. Отец вздумал принять участие в нашей игре и предложил брату бить себя вербой, сказав: "Увидим, кто больнее ударит..." Брат с восторгом ударил отца, но вслед за тем получил до того сильный удар, что вскрикнул от боли. Отец сказал: "Ну, теперь опять твоя очередь. Не плачь! На то игра: верба хлес -- бьет до слез!.." Но брат продолжал плакать, за что получил новый удар, за которым последовало еще несколько медленных, но не менее жестоких ударов. Отец славился своей силой: он сгибал в узел кочергу. Сперва я не смела вступиться за брата: о правах родителей я имела такое понятие, что они могут не только наказывать, но и убивать детей, а несправедливости я еще не понимала. Но вопли брата заставили меня все забыть: я кинулась к нему и заслонила его собой, оставляя на жертву отцу свою открытую шею и грудь. Ничего не заметив, отец стал бить меня. То умолкая, то вскрикивая сильней, я старалась заставить его прекратить жестокую игру, но он, бледный и искаженный от злости, продолжал хлестать вербой ровно и медленно... Не знаю, скоро ли кончилась бы эта сцена и что было бы с нами, если б на крик наш не прибежала мать и не оттащила отца. Мы были окровавлены: мать, как я помню, в первый раз в жизни прижала меня к сердцу, но нежность ее была непродолжительна: опомнясь, она велела мне итти в детскую и грозила наказать, если я осмелюсь еще раз без ее позволения играть в спальне. Отец молча ходил по комнате, как будто приискивая новую пищу своему бешенству. Наконец он спросил еще графин водки, выпил весь, взял шляпу и вышел. Пронзительный визг собаки, попавшейся ему в прихожей, раздался по всему дому».

Корней Чуковский считает, что: «В "Семействе Тальниковых" Авдотья Панаева изображает свое уродливое, "варварское" детство». Если это и так, то в мемуарах Панаевой этому нет подтверждений. Скорее она, как и авторы других «физиологических» очерков изобразила _типичную_ мещанскую семью и _типичное_ отношение к детям в такой семье. Именно это правдивое изображение «нравов» по всей видимости и разозлило цензора, который сопроводил рукопись заметками: «"цинично", "неправдоподобно", "безнравственно", а в заключение написал: "Не позволяю за безнравственность и подрыв родительской власти"».

Чуковский также пишет: «Возможно даже, что поэт (Некрасов — Е.П.) непосредственно участвовал в писании "Тальниковых", так как едва ли Панаева в те ранние годы вполне владела писательской техникой. Во всяком случае можно не сомневаться, что Некрасов подверг самой тщательной обработке первое произведение своей любимой подруги. Его рука чувствуется в повести буквально на каждой странице». Опять-таки у нас нет данных ни «за» ни «против». Однако, вероятнее всего, решение писать повесть от лица девочки, и посвятить повесть судьбе женщин и детей — самых беззащитных и бесправных членов современного ей общества, принадлежит самой Панаевой, и в основу повести лег именно ее опыт «бытия женщиной».

 

«Три страны света»

Некрасов и Панаева работали вместе еще как минимум дважды. Ими были написаны два толстенных (иначе не скажешь) романа – «Три страны света» и «Мертвое озеро». Источником вдохновения и на сей раз послужила необходимость – нужно было чем-то заполнять страницы «Современника» опустевшие в результате жертв цензуры. Авторы скрестили физиологические очерки со старым добрым авантюрным романом и получилось неплохо – затейливо и занимательно.

Сюжет романа «Три страны света» стар как мир, он был стар еще во времена гомеровской Греции. Герой путешествует по свету в поисках счастья, а его возлюбленная, оставшаяся дома, отвергает притязания других женихов, которые с каждым днем становятся все более настойчивыми и бесцеремонными.

Ближайшим аналогом (и возможным источником вдохновения) мог стать роман Филдинга «Приключения Тома Джонса, найденыша», который печатался в «Современнике» практически одновременно с «Тремя странами света».

 Героиня романа  Поленька – «хорошая девушка» -- работящая, верная и невинная, постоянно выручает из беды своего беспутного, хотя и добродушного возлюбленного Каютина. Она с гордостью говорит о себе: «я трудами достаю хлеб...» и мужественно противостоит зловещему горбуну-ростовщику.

Литературоведы много спорят о степени участия обоих соавторов в создании произведения. В том числе спорят с самой Панаевой: « указание Панаевой: "я писала те главы, действие которых происходило в Петербурге" - носит весьма неопределенный характер и не может быть признано достоверным, тем более, что при рассмотрении романа это указание Панаевой не находит себе подтверждения» — пишут в комментариях к роману В. Е. Евгеньева-Максимова и А. Н. Лурье.

Далее они повергают роман доскональному разбору, и приходят к выводу, что большая часть его написана Некрасовым (было бы любопытно применть тот же метод к их статье).

И наконец они выносят приговор: «Роман не производит цельного впечатления. Совместная работа столь различных по дарованию и по творческим методам писателей, как Некрасов и Панаева, не могла не создать стилистического разнобоя. Некрасов во время работы над романом твердо стоит на позициях реалистического изображения действительности в духе натуральной школы, его соавтор Панаева прибегает к приемам творчества, которые характеризуют стиль эпигонов романтизма. Она широко вводит в роман…  "бьющие исключительно на внешние эффекты" эпизоды, … "страсти и ужасы". Но хотя этот стилистический разнобой сильно снизил художественный уровень всего произведения, оно несомненно является значительным этапом в творчестве молодого Некрасова». Т.е. бездарная Панаева испортила роман Некрасова.

Одним из самых распространенных объяснений является уже знакомое нам указание на литературную неопытность Авдотьи Яковлевны. Однако роман производит впечатление именно «классического первого романа начинающего автора» — затянутого, рыхловатого, с несомненно удачными и несомненно провальными страницами. Понятно желание комментаторов приписать все удачи Некрасову, а все провалы — его соавтору, однако,  коль скоро никаких объективных доказательств этому нет и быть не может, единственное, что мы можем сделать — воздержаться от субъективных предположений.

Добавлю также, что приписывать те или иные сцены перу того или иного из соавторов на основании их жизненного опыта — мягко говоря наивно. Как будто собственные воспоминания — это единственный источник вдохновения для писателя. И если Некрасов мог, по мнению литературоведов, описывать парижский праздник, воспользовавшись рассказами Панаева и Панаевой, то непонятно, почему  Панаева не могла описать нравы книгопрдавцев или быт «петербургских углов», пользуясь рассказами Некрасова.

Утверждение Панаевой о том, что она вела «Петербургскую» (т.е. «женскую» линию) романа а Некрасов — линию «Путешествия» (т.е. «мужскую») кажется вполне правдоподобным. Однако в конце концов не так уж важно, кто именно написал ту или иную страницу. Гораздо важнее на мой взгляд, что при работе над  романом, между соавторами несомненно шел интенсивный обмен опытом, что каждый из них получил возможность увидеть одни и те же события как с точки зрения мужчины, так и с точки зрения женщины.

 

«Мертвое озеро»

«Мертвое озеро» -- реалистичнее и тем интереснее. Одна из основных сюжетных линий связана с приключениями труппы актеров в провинции и тут уж Панаева оказалась «в своей тарелке». Ее описания живые, яркие, сочные. Она не боится показать человеческую грязь и низость и искалеченную человеческую душу, способную тем не менее на чистые и бескорыстные поступки. Очень интересен образ главной героини Анны Любской. Тоже сирота, как и Поленька, тоже столкнувшаяся самых юных дней с безразличием и жестокостью, она, в отличие от идеальной георини «Трех сторон света», сознательно не стала сохранять свою чистоту и невинность, а напротив научилась играть по правилам своих угнетателей и  борется за свою жизнь и судьбу с упорством, достойным Скарлетт О Хары.

И снова встает вопрос об авторстве. Относительно «Мертвого озера», которое в советское  время выходило под фамилией одного Некрасова и входило в его собрание сочинений есть свидетельство критика А. Скабичевского, первого биографа Некрасова: «Что же касается «Мертвого озера» то Некрасовы принадлежит в нем лишь один сюжет, в составлении которого он принимал участие вместе с г-жой Панаевой, и много что две-три главы. А затем Некрасов захворал, слег в постель и решительно отказался продолжат роман. Таким  образом «Мертвое озеро почти всецело принадлежит перу г-жи Панаевой». Тем не менее комментатор советского издания «Мертвого озера» А.Н. Лурье со Скабичевским не согласен, приводя такие доводы: «Она (глава – Е.П. ) так насыщена бытовыми деталями, в ней автор с таким вниманием относится к характеристике среды, что это выдает руку Некрасова», «Панаева по существу была далека от глубокого и органического восприятия в своем творчестве принципов «натуральной школы». Поэтому соавторство Н.А. Некрасова и А.Я. Панаевой не могло быть плодотворным и долговременным». 

Subscribe

  • Сны эпохи постмодерна

    Во сне читаю сборник рассказов какого-то еврейского писателя — толстый темно-красный томик, с черным силуэтом автора на обложке. Один рассказ…

  • Внезапно стихи :) Белые.

    Наткнулась сегодня на очередное обсуждение Цветаевой. Актуально, ничего не скажешь. Даже по-моему теми же лицами, которых я встречала лет…

  • (no subject)

    Сегодня я пережила одно из самых сильных разочарований в жизни. Я почему-то думала, что история загадочного исчезновения воспитанниц пансиона в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments