Never be ordinary! (elpervushina) wrote,
Never be ordinary!
elpervushina

Categories:

Мать и дочь. Авдотья Панаева и Евдокия Нагродская.

Окончание (начало в предыдущем посте).

 

Рассказ в письмах.

Кроме «Семейства Тальниковых» и двух романов, написанных совместно с Некрасовым  Панаева создала еще несколько произведений, в которых неизменно ставились актуальные вопросы общественной жизни, и в первую очередь — воспитания, семьи и брака, положения женщины. Это рассказы «Неосторожное слово», «Безобразный муж», «Жена часового мастера», «Пасека», «Необдуманный шаг», повествующие о женщинах, ставших жертвами социальных условий и не нашедших в себе сил бороться с ними, роман «Мелочи жизни», в котором изображена героиня, пришедшая к убеждению о необходимости борьбы за свои права, повести о девушках-труженицах Роман в петербургском полусвете», "История одного таланта", о судьбе женщин-дворянок рассказывают повести с красноречивыми названиями «Домашний ад», «Воздушные замки», «Фантазерка», «Капризная женщина». В романе «Женская доля», написанном под влиянием идей Н. Г. Чернышевского, Панаева обратилась к изображению «новых людей» лишенных домостроевских представлений о месте женщины в обществе и семье, свободных, разумных и уважающих достоинство друг друга.

Остановимся только на одной повести «Рассказ в письмах» и посмотрим каково было отношение «просто Авдотьи» к эмансипированным женщинам.

В своих мемуарах, рассказывая о влиянии романа Тургенева «Отцы и дети» на умы поколения Панаева пишет: «Иные барышни пугали своих родителей тем, что сделаются нигилистками, если им не будут доставлять развлечений, т.е. вывозить их на балы, театры и нашивать им наряды. Родители во избежание срама входили в долги и исполняли прихоти дочерей. Но это все были комические стороны, а сколько происходило семейных драм, где родители и дети одинаково делались несчастными на всю жизнь из-за антагонизма, который, как ураган, проносился в семьях, вырывая с корнем связь между родителями и детьми.

Ожесточение родителей доходило до бесчеловечности, а увлечение детей до фанатизма. В одном семействе погибли разом мать и дочь; в сущности, обе любили друг друга, но в пылу борьбы не замечали, что наносили себе взаимно смертельные удары. Старшая дочь хотела учиться, а мать, боясь, чтобы она не сделалась нигилисткой, восстала против этого; пошли раздоры, и дело кончилось тем, что мать, после горячей сцены, прогнала дочь из дому.

Молодая девушка, ожесточенная таким поступком, не искала примирения, промаялась с полгода, бегала в мороз по грошовым урокам в плохой обуви и холодном пальто и схватила чахотку. Когда до матери дошло известие, что ее дочь безнадежно больна, она бросилась к ней, перевезла к себе, призвала дорогих докторов, но было уже поздно, дочь умерла, а мать вскоре с горя помешалась».

Но в своей повести Панаева дала слово такой сбежавшей из дома «нигилистке» и заставила читателя услышать ее правду:

«За кого бы я стала считать себя, если бы вернулась домой? Значит, я струсила бы, отказалась от своих убеждений, когда я уже раз сказала что считаю позорным жить той жизнью, какой меня заставляли жить. Я не продам своих убеждений ни отцу, ни матери, ни любимому человеку никто подобной жертвы от меня не дождется, да и не может требовать. Я могу погибнуть, но не могу блаженствовать по  расчету.

Вспомни,  как давно задумала я бежать из дому! Сколько слез было пролито по этому случаю! И что это были за страдания, когда я стала уговаривать тебя и доказывать тебе, что все это делается из благоразумия,  потому что я доходила до отчаяния.  Ты  ведь знаешь отлично, от каких преследований я ушла из дому: через   два   дня   я   должна   была   венчаться   с   человеком,    которого я не только не могла любить, но не могла и уважать.

 Я доехала до Петербурга с очень почтенными людьми, нашими знакомыми,— ну, а что же говорили обо мне? Что я убежала со студентом, что я в Москве родила, и даже видели меня с ребенком на руках просящей милостыню, вероятно — в церкви на паперти. Ведь каждый день доходили до вас вроде этого обо мне слухи, — не правда ли? Ты ничему не верила, Э что же вдруг ты так теперь переполошилась? Что я остригла волосы?.. Это правда, я сделала этот тотчас, как приехала в; Петербург. Это очень просто — когда хочешь с себя сбросить все  старое,   то   всегда   доходишь   до   утрировки.   Впрочем, успокойся: у меня волосы за год отросли и стали еще гуще.

Да и что тут такого важного? Разве взбивать волосы не так же глупо?  Однако  никто  от  этого  в  ужас   не  приходит.   Не понимаю — отчего   всякая   детская   выходка   считается   за какое-то преступление, а множество действительно возмутительных   вещей   находят   себе   оправдание!   Возмущаются, например,  тем,  что  стриженые барышни  ходят в гости  к холостым мужчинам,— ну что ж такое? Это такие мужчины, с которыми безопаснее провести целый день с глазу на глаз, чем с другим протанцевать кадриль в освещенной зале, под внимательным наблюдением тетушек и маменек. Помнишь ли, когда мы были почти девчонками, как один господин; танцуя с нами, у нас на бале, говорил нам такие вещи, что мы  только долго спустя  поняли  их смысл?  Помнишь ли, как он упрашивал нас прийти в сад вечером, для того, чтобы сообщить нам какую-то тайну, от которой, но его словам, зависело будто бы спасение нашей матери? Хорошо, что мы, несмотря на его просьбы не говорить об этом никому, рассказали это друг другу и- были поражены одними и теми же словами»!..

Конец у повести Панаевой счастливый. Героиня находит в городе друзей, учителей  и единомышленников, находит работу по душе, находит  и любовь:

«Ты совершенно права, любить и быть любимой — это такое блаженство, какого нельзя себе и представить, не испытав его, -- пишет она сестре пытающейся вернуть ее на путь «высшего предназначения женщины» -- Как теперь мне, кажется, легко и хорошо жить! Чувствую какую-то силу, все кажется возможным, всякий труд нипочем, и не страшно за будущую деятельность, потому что знаешь, что не одинока, что возле тебя есть человек, который поможет, даст совет, которому твое счастье, стремления и потребности гак же дороги, как и свои собственные... Мне так хочется теперь видеть тебя, обнять, рассказать все, что я чувствую, как л бесконечно счастлива. И нашей любви, нашему счастью не мешают ни родственники, ни пошлые условия, потому что мы прежде сумели сделаться независимыми и отыскать в самих себе опору».

После этого взгляды другой Авдотьи – Евдокии Аполлоновны Нагродской, урожденной Головачевой, дочери А.Я. Панаевой и ее второго мужа публициста А. Ф. Головачева, секретаря редакции "Современника", не должны нас удивлять.

 

Авдотья Вторая

Ее рождение было чудом. В 1866 году, когда она появилась на свет, ее матери было 46 лет и у нее уже было двое неудачных родов. В 10 лет она потеряла отца, в 27 — мать. О ее детстве лучше всего рассказывает полу-шутливое полу-серьезное стихотворение, которое послал Некрасову один из друзей Панаевой — П.М.Ковалевский, которого Некрасов в своей сатире назвал "Экс-писатель бледнолицый".

 

Экс-писатель бледный

Смеет вас просить

Экс-подруге бедной

Малость пособить.

Вы когда-то лиру

Посвящали ей,

Дайте ж на квартиру

Несколько рублей .  

 

Ей, в отличие от ее матери не "посчастливилось" стать любовницей великого поэта, а потому ее жизнь, ее внешность, ее личность не подвергались скрупулезному анализу.

Известно, что она вышла замуж за профессора Института путей сообщения Владимира Адольфовича Нагродского, видного масона, и сама восприняла масонские идеи (особенно духовное совершенствование), которые отразились в её литературном творчестве.

Известно, что первый же ее роман «Гнев Диониса», "сделал скандал" в обществе и  до революции выдержал 10 изданий.

Известен список ее работ: Гнев Диониса, СПБ, 1910 (неск. изд.); Аня. Чистая любовь. Он. За самоваром, СПБ, 1911; Бронзовая дверь" СПБ, 1911; Борьба микробов,  СПБ, 1912; День и ночь. Смешная история. Волшебный сад. Кошмар, СПБ, 1913; Сны. Петербургские вечера, СПБ, 1913; Белая колоннада, П 1914; Злые духи, П., 1915; Житие Олимпиады-девы, П., 1918; Записки Романа Васильева, изд. «Овен», Париж, 1922; Правда о семье моей жены, изд. Дьяковой, Берлин, 1922.

Известно, что о ней упоминала в 1913 году Александра Коллонтай в своей статье "Новая женщина", в которой она пишет о том "Как трудно современной женщине сбрасывать с себя эту воспитанную веками, сотнями веков способность в женщине ассимилироваться с человеком, которого судьба выбрала ей во властелины, как трудно ей убедиться, что и для женщины грехом должно считаться отречение от самой себя, даже в угоду любимого, даже в силу любви...".

 Известно, что после революции Евдокия вместе с мужем эмигрировала в Париж, где и скончалась в 1930 году. Ее роман "Гнев Диониса" был переиздан в современной России и в настоящее время широко доступен. О нем и поговорим.

 

Новая женщина.

Роман начинается как классическая любовная история. Молодая женщина Татьяна (Тата)  едет на Кавказ — знакомиться с семейством будущего мужа. Маленькая деталь — то, что будущий муж уже был гражданским мужем Татьяны в течение пяти лет до тех пор, пока не смог получить развод от первой законной жены, кажется просто пикантной приметой нового времени. В вагоне она встречает космополита Эдгара Старка полу-англичанина, полу-русского, воспитывавшегося в Париже. Дорожное знакомство быстро перерастает в симпатию, симпатия — в страстную любовь. (Кстати, по дороге они проезжают ту самую станцию Бологое, где состоялось первое объяснение между Вронским и Анной Карениной).

У Старка репутация циника, бездушного ловеласа. относящегося к женщинам как  к вещам. Но Тате не так просто разбить сердце: она художница и влюблена в свои картины, в свою работу сильнее, чем  в любого из мужчин. И Старк, чувствуя в Тате особую силу и самостоятельность меняется на глазах, превращаясь в нежного и чуткого любовника, а немного погодя — в любящего и заботливого отца. Однако оказывается, что Тата любила его только пока видела вы нем героя собственной картины — греческого бога Диониса. Но картина окончена, а с нею из сердца Таты уходит страсть. Однако Старк требует у нее "залог любви" — их ребенка. Четыре года Тата разрывается между мужем и сыном, живущим со Старком. И... с ужасом начинает замечать, что  ее снова тянет к бывшему любовнику, который изводит ее сценами ревности и грозит разлучить с сыном. Она видит один выход: лгать обоим мужчинам и сохранять отношения с обоими. Но ложь глубоко противна ее правдивой натуре. "Я считаю, что жизнь моя кончена - я о себе больше не думаю. Я буду жить для ребенка и этих двух людей, которые меня любят - к несчастью.        Я думаю, ни одна женщина не попадала в такое положения, как я, — думает она с горечью. — Я сама вижу, что моя жизнь сложилась так странно, так неестественно".

Тогда ее старый друг, к которому она обращается за советом, разъясняет ей получившуюся коллизию:

"Татьяна Александровна - вы мужчина. Что же в том, что вы имеете тело женщины. Женщины, к тому же женственной, нежной и грациозной. Все же вы мужчина. Ваш характер кажется очень оригинальным и сложным, если смотреть на вас, как на женщину, а как мужчина вы просты и обыкновенны. Добрый малый, большой поэт, увлекающийся, чувственный, но честный и любящий, хотя и грубоватый, как все мужчины... Вы должны были быть лесбиянкой.

- Александр Викентьевич!

- Полноте, друг мой, вы сейчас испугались слова, а не понятия. Вы не сделались ею только потому, что ваше воспитание, обстоятельства, ваша нравственная чистота и ваш, до встречи со Старком, не проснувшийся темперамент не допустили вас пойти по этому пути. Кроме того, вам это не пришло в голову, вы не знали "секрета".

       Судьба столкнула вас со Старком... Здесь я вижу действительно странный случай, какую-то "шутку сатаны", потому что Старк был именно тем между мужчинами, чем вы между женщинами.

       Сильный, смелый, он имел женскую натуру, даже больше, чем вы. В вашей наружности нет ничего мужского, тогда как формы тела Старка, его манеры нежнее и изящнее, чем у большинства мужчин.

       Для нормальных людей женственность в мужчине неприятна, но посмотрите, как Старк симпатичен всем. Он нравится людям, совершенно противоположным по характеру.

       А его любовь к ребенку? Разве это отцовская любовь? Нет, он мать, и мать самая страстная.

       Он до встречи с вами, одолеваемый своим страстным темпераментом, бросался от одной женщины к другой и отходил злой и неудовлетворенный нравственно. Странно, что судьба столкнула вас, но что вы бросились один к другому через все препятствия - ничего нет удивительного. Было бы страннее, если бы этого не случилось.

       Ни он с другой женщиной, ни вы с другим мужчиной этой страсти не испытали бы никогда. Вы счастливая женщина, друг мой.

       Я сидела, слушала Латчинова и... я чувствовала, что в его словах есть какая-то правда.

       - Только лесбиянкой я бы быть не могла - нет, никогда! - восклицаю я.

       - И счастье ваше, что вы не узнали этого секрета. Это при ваших взглядах было бы большим для вас горем. Вас бы потянуло на это, как пьяницу на вино. Вы бы боролись с собой, с своей нравственной чистоплотностью, падали бы и приходили в отчаяние...

       Я молчала.

       - Итак, вот моя теория. Много на свете людей, переменивших свой пол. Одни знают это, другие и не подозревают.

       Верна ли моя теория или ложна, не знаю, но, приняв ее, вы не будете ломать голову сами над собой"...

Это "объяснение" находится в родстве с популярной в начале века в России книгой Отто Вайнингера “Пол и характер”. Автор сомневался в наличии у женщин души, в их способности  выносить моральные суждения. А также отказывал женщинам в обладании самостоятельным творческим потенциалом, приписывала им в лучшем случае способность к подражанию, повторению, воспроизведению того, что создано мужчинами. С этой точки зрения тот факт, что Тата — самостоятельна, ответственна, а главное — то, что она художница, и художница талантливая, можно объяснить только одним — она   "мужчина в женском теле".    И, что характерно родив ребенка Тата перестает рисовать словно теперь "женское" в ней перевешивает "мужское".

К счастью, автор была не права, точно так же, как был не прав Вайнингер. К счастью женщине не нужно рождаться или становиться мужчиной, для того чтобы быть творцом. Для этого ей нужно лишь одно: оставаться самой собой. Но именно этого как раз и не могут позволить Тате (и не только Тате) любящие ее мужчины.

Как ни странно, но лучше всех на мой взгляд сформулировала главную идею романа  женщина, никогда не читавшая его — чернокожая лесбиянка, феминистка и писательница Октавия Батлер: "Я решила писать не о феминизме, а о свободных женщинах. Потому что это отлично - читать о женщинах, способных на поступки, которые они в состоянии совершить. Я всегда писала о женщинах так, словно они имеют ту же степень свободы, что и мужчины". И сам факт, что настолько схожие идеи приходили в голову русской женщине, жившей в начале 20 века и американке, жившей в конце того же столетия, не может не  наводить на размышления.

Tags: женщины и литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments