Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Шубад

(no subject)

IX

ЧЕРНЕЦОВ

Когда я объявил батюшке о намерении своем определиться в военную службу, он сказал: "Что ж? Прекрасно! Где хочешь служи. Ведь не я буду служить, а ты. Чем скорее, тем, по-моему, лучше". Матушки в Комнате не было: возражать было некому, но это не помешало батюшке с жаром вооружиться против невидимого противника. "Да нет, - продолжал он, - я не из числа ахал! Сынка жаль? Нет, нет, это не моя метода любить; да таки-нет, нет, это не моя метода. По-моему, поезжай хоть в Америку, да будь счастлив". Добрый батюшка! Поэзия жизни для него не существовала. Мечтать, предчувствовать было не его делом. Казалось, он всю жизнь развивал одну тему: "по-моему, это справедливо; я этого непременно хочу - и это непременно будет". Постоянным девизом его была пословица: "Что посеешь, то пожнешь". Много, неотступно трудолюбиво сеял он на веку, но много ли пожал и каких плодов? Зато чуткое сердце матери вещим голосом отозвалось в последнее время. "Друг мой! - говорила она, взяв меня за руки и со слезами глядя мне в лицо, - дай мне в последний раз налюбоваться на тебя; дай еще раз расчешу твои густые волосы. Сердце чует, что расстаюсь с тобой навеки".

Так прошло недель пять. Получив письмо от Морева, я прочел его батюшке.

Collapse )
Шубад

(no subject)

Недавно обнаружила на дзене тест о «Самых красивых героинях». Прошла его, и подумала, что же некрасивые? Разве они не заслужили внимания?

И решила тоже сделать маленький тестик:

1. Эту героиню вы наверняка узнаете...

«...не была красавицей, но мужчины вряд ли отдавали себе в этом отчет, если... становились жертвами ее чар».

2. Это тоже...

«Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, с своими детскими открытыми плечиками, выскочившими из корсажа от быстрого бега, с своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках, была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не девушка».

3.А вот эту? 

«Она казалась старше своих двенадцати лет. На коренастом теле с короткими конечностями сидела большая уродливая голова. Правда, лоб был ясный, чистый, и глаза — умные, живые, испытующие, проницательные; но под маленьким приплюснутым носом рот по-обезьяньи выдавался вперед, с огромными челюстями и словно вздутой нижней губой. Волосы медного цвета были жесткие, прямые, без блеска, кожа — известково-серая, тусклая, дряблая».

4. Или эту?

«Она напоминает лягушонка.

Заправлена в трусы худая рубашонка,

Колечки рыжеватые кудрей

Рассыпаны, рот длинен, зубки кривы,

Черты лица остры и некрасивы».

Но не только девочки бывают некрасивыми.

5. Начнем еще с одной очень известной некрасавицы:

Collapse )
Шубад

(no subject)

Владислав Матусевич

Записки советского редактора

(Издательство “Советский писатель” 1986—1992)

МЕМУАРЫ*ДНЕВНИКИ

Опубликовано в журнале НЛО, номер 3, 1999

Сентябрь—октябрь 1991 года

Мы не скрывали своей радости по поводу случившихся событий. Нам казалось, что с падением коммунистов, арестом “чепистов”, запретом КПСС начнется новая жизнь. На месте “Советского писателя”, этой фабрики по конвейерному производству идейно выдержанных в рамках соцреализма произведений, должно возникнуть принципиально новое, демократическое издательство. Тем более, что старое руководство во главе с Жуковым испытывало в то время большую тревогу: они на какое-то время притихли, притаились… Это было удобное время для “захвата мостов через Неву, банков и телеграфов”. Даже такой осторожный человек, как Арнольд Тамм, и тот стал все чаще и чаще появляться на наших общих собраниях. Но мы это время проболтали, “прощелкали семечками”, как летом 1917 года, да и не только мы… Мне кажется, что именно в тех незабываемых днях скрыта истинная причина дальнейших наших трудностей и неудач. Начинать надо было с нуля, полностью распрощавшись со старыми методами управления, покончив навсегда с коммунистическим прошлым и, если уж не предавать большевистское руководство суду (хотя надо бы!), то, по крайней мере, запретить партийным боссам, тем, кто не вышел из партии до 21 августа, на какое-то время занимать ответственные посты, лет эдак… на десять-пятнадцать. Пускай поработали бы на производстве и сельском хозяйстве простыми тружениками, именем которых они всегда прикрывались.

К сожалению, ничего этого сделано не было. И коммунисты постепенно вышли из шокового состояния, огляделись и, не торопясь, пользуясь слабостью новой власти, стали захватывать общую собственность Союза писателей, издательства… Их поддерживали в этом все силовые структуры, которые, поменяв только вывески, остались прежними и затаили ненависть к новой власти. Они даже портреты Ленина и Дзержинского оставили на прежних местах.

10 января 1992 года

Заходил Семен Виленский. Мы с ним готовим вторую книгу “Доднесь тяготеет”. Рассказывал смеясь, что сейчас провинция в плане демократизации общества идет впереди Москвы. Общество “Возвращение”, председателем которого он является, получило от властей в свое пользование огромный дом на Волге, в Тверской области, бывшее имение И.Е. Великопольского, хорошего знакомого А.С. Пушкина. И вот когда Семен Самуилович приехал в районное управление, чтобы оформить документы на владение, то увидел в канцелярии на стене над столом ответственного лица вместо портрета Ленина репродукцию с картины Крамского “Христос в пустыне”.

21 апреля 1992 года

Наши редакторы, чтобы прокормить себя, стали создавать кооперативы по продаже книг и альбомов. Особенно активной оказалась Альбина Верещагина. Она организовала кооператив “Лампада” и наладила мощную торговлю альбомами в Музее изобразительных искусств и в Третьяковской галерее. Другой кооператив был создан редактором Литконсультации Людмилой Сергеевой и писателем Игорем Минутко. Он назывался “Трилогия” и вел торговлю в новом здании Третьяковской галереи на Крымском Валу, а также в Академии художеств и в Киноцентре. Мы все скопом двинулись к ним и долгое время стояли за прилавками. Но некоторые редакторы над нами посмеивались. Они считали, что мы превращаемся в торгашей и изменяем своей профессии.

1 июля 1992 года

Вышло постановление Жукова об административном отпуске и новом режиме работы для всех редакторов. Это должно было подтолкнуть нас уйти в отпуск без сохранения зарплаты. А те, кто откажется Жукову подчиниться, обязаны были теперь трудиться ежедневно с 9 утра до 18 часов вечера с часовым обеденным перерывом. Таким постановлением наш директор как бы убивал двух зайцев: сохранял для себя и своих заединщиков нашу зарплату и лишал нас возможности собираться вместе. Многие редакторы покорно последовали этому указу. Я отказался ему подчиниться и продолжал ходить на работу в прежнем режиме. Жуков потребовал от меня объяснение, что я незамедлительно и сделал. В этой записке я назвал его постановление грубой формой давления администрации на сотрудников издательства, а также высказал недоверие как самому Жукову, так и Числову, Боброву и Тамму.

14 июля

Жуков вызвал меня к себе на ковер. Было видно, как он сдерживает себя и старается говорить спокойно. Он даже обмолвился, что уважает мою позицию, но тем не менее должен подписать приказ о моем увольнении. Я был готов к этому и заявил ему, что не буду считать этот приказ правомочным и подам в суд.

На другой день я подал исковое заявление в Киевский народный суд города Москвы. Кроме меня свои заявления подали еще несколько человек.

10 августа

Состоялось решение суда. Действия Жукова были признаны незаконными, так как нас уволили по постановлению, а не по приказу и без ведома профсоюзной организации. Я был восстановлен в своей должности и получил компенсацию за полтора месяца вынужденного прогула. Но оставаться дальше под руководством Жукова мне уже самому не хотелось. А тут еще наша кадровичка Роза стала уговаривать подать заявление об уходе.

К этому времени я уже работал в кооперативе “Лампада” и продавал в Манеже книги и альбомы по искусству. А Валерий Шашин на наших общих собраниях предлагал организовать самостоятельное издательство, положив в основу его крошечное малое предприятие “Знак”. Новое издательство было решено назвать “Знак-СП”.

11 сентября

Я подал заявление об уходе. Одновременно с этим написал статью в газету “Литературные новости”, где главным редактором был Иодковский. Статья называлась грозно: “Мафиозные структуры издательства “Советский писатель””. Иодковский тут же ее напечатал и сказал мне по телефону, что моя статья актуальна и убедительна. В ней я писал о формах личного обогащения нашей администрации, об их стремлении избавиться от неугодных членов коллектива, о том, что дочь Жукова состоит учредителем предприятия “Знак”, а его жена — учредителем предприятия “Олимп”, а главный редактор Числов — учредитель малого предприятия “Интервесы”.

Но Иодковский почему-то изменил название нашего издательства, убрав из него слово “советский”. Получилось просто — “Писатель”. Вследствие чего многие недоумевали, а что это за издательство такое? Может поэтому статья не получила большого резонанса. Да и вообще, подобных разоблачительных статей в тот период было немало, но на них мало кто реагировал и ни к каким серьезным последствиям они, как правило, не приводили. Наступило время непосредственных разборок с применением физической силы. И та, и другая сторона понимали это и готовились к ним. Хотя надо прямо сказать, что кулачных бойцов и тяжеловесов в нашей команде, увы, было явно недостаточно!

Октябрь 1992 года

Теперь фактически в одном здании находилось два издательства: “Современный писатель” (так стали называть себя коммунисты и национал-“патриоты”) и наше издательство “Знак-СП”. Но само здание не было поделено и создалась взрывоопасная ситуация. Каждая из сторон готовилась к решительным действиям. Были поданы документы в суд, но процесс разделения шел очень медленно. К середине октября, почувствовав какое-то подспудное движение наших агрессивных противников, Валя Алимова, Лера Бузылева и Ира Ковалева три дня и три ночи не выходили из здания, окопались в библиотеке и внимательно следили за действиями Жукова и Числова. Только после этого Шашин и Жуков сели за стол переговоров, следствием которых явился формальный раздел помещения. На первом этаже за нами остались бухгалтерия и библиотека. Сохранили мы несколько комнат на третьем этаже (бывшие комнаты редакции критики и комнаты русской прозы, а также комнаты художественной редакции). Осталось за нами и помещение библиографического отдела на четвертом этаже.

Март 1993 года

К началу марта на должность директора нашего издательства был приглашен известный правозащитник Сергей Иванович Григорьянц, главный редактор газеты “Гласность”. Переговоры с ним вели Миша Фадеев и Владимир Савельев.

Мужественный правозащитник, волевой и решительный человек, Григорьянц, тем не менее, никак не подходил на роль нашего лидера. Создавалось впечатление, что его не столько интересуют наши издательские дела и литературные планы, сколько возможность использовать комнаты Совписа, удобно расположив в них сотрудников бюллетеня “Гласность” и периодического сборника “КГБ вчера, сегодня, завтра”. У него был свой, давно сложившийся коллектив, и на нас, бывших редакторов Совписа, он смотрел как на не нужное ему бесплатное приложение к удобному во всех отношениях помещению. Правда, с самого начала он предпринял какие-то усилия для нашей организации: провел тарификацию, установил дни дежурств, собирал нас время от времени на общие собрания, но никаких конкретных реальных дел у нас по-прежнему не было и ни одной книжки мы так и не выпустили. Не получали мы и никаких денежных вознаграждений, да, собственно говоря, и не за что нам было платить. Но самое главное, чего мы, к сожалению, не учли, это то, что Сергей Иванович в силу своей правозащитной деятельности был на особом счету у все еще мощного Комитета государственной безопасности, который по инерции и неистребимой своей убежденности, пользуясь равнодушием центральных властей, продолжал борьбу с инакомыслящими.

Апрель 1993 года

Помогал оформлять кабинет Григорьянца (бывший кабинет заведующего редакцией критики Банкетова). Мы притащили с четвертого этажа старинный книжный шкаф, который Сергей Иванович тут же заполнил книгами из своей личной коллекции — изданиями Академии 20—30-х годов. Он оказался любителем старины и заядлым библиофилом, но, как мне показалось, избегал разговоров, не касающихся его правозащитной деятельности, так что поговорить с ним о книжных делах мне так и не удалось.

Май 1993 года

Мы, как неприкаянные, ходим по коридорам отвоеванного нами помещения и натыкаемся то на охрану, нанятую Григорьянцем, то на его деловых сотрудников, сидящих целый день за компьютерами в комнатах нашей редакции русской советской прозы. Я от нечего делать копаюсь в выброшенных из художественной редакции в коридор папках с документами и фотографиями. Здесь почти весь архив художественной редакции. Нахожу рисунки С.В. Образцова, письма Каверина, Катаева, подлинные фотографии Паустовского, Арсения Тарковского, Б. Окуджавы… А на первом этаже под лестницей был свален архив “Дня поэзии”. Копался я и в нем и к своей великой радости нашел среди бумаг фотографию А. Твардовского с автографом… Сейчас это никого не интересует…

Вчера обратился к Григорьянцу с просьбой помочь известному коллекционеру Григорию Арзуманову, бежавшему в Москву от бакинских погромов. Сергей Иванович, с трудом оторвавшись от своих дел, выслушал меня, посочувствовал Арзуманову, обещал что-то предпринять — необходимо было срочно найти какую-нибудь недорогую квартиру и помочь с работой — но так ничего и не сделал, возможно, даже и не пытался, хотя я рассказал ему о том, что у Арзуманова находится собранная им уникальная коллекция книг, открыток, марок, что он в свое время получил за эту коллекцию грамоту ЮНЕСКО. По своей наивности я предполагал, что Григорьянц как правозащитник должен стремиться помочь всем обратившимся к нему людям, права которых ущемлялись. Мы уж потом сами, как могли, помогли Арзуманову. Альбина Верещагина устроила его работать в книжный киоск Художественного салона на Октябрьской площади, а жить он стал вместе со своим сыном Сергеем на моей подмосковной даче, пока не удалось снять дешевую квартиру. Но, к сожалению, Арзуманов не долго там прожил: его сердце не выдержало потрясений и через три месяца он скончался от инфаркта.

Август 1993 года

Отношения между двумя издательствами в уютном особняке на улице Воровского все более и более накаляются. И те и другие имеют свою хорошо оплачиваемую охрану, и те и другие ищут удобного случая, чтобы вышвырнуть своих противников на улицу. В начале августа, днем, когда вместе с Григорьянцем и его сотрудниками дежурил наш редактор Владимир Клименко, состоялась первая попытка расправиться с нами. Возглавлял этот дневной штурм постоянный автор газеты “День” Валентин Солоухин, который почему-то явился в пятнистой форме десантника. Он, по рассказу Клименко, ногой вышиб стеклянную дверь и мертвой хваткой вцепился зубами в руку сотрудника, охранявшего нашу часть здания. Но эту небольшую группу писателей национал-“патриотов” удалось легко отбить…

К тому времени наши судебные дела шли, хотя и медленно, но достаточно успешно, и нужно было только время, чтобы мы стали полновластными хозяевами всего здания и, возможно, банковских счетов. Но темпераментный наш руководитель решил действовать, не дожидаясь решения суда. Адвокат Рахмилович и Миша Фадеев уговаривали его не делать ничего такого, что могло бы спровоцировать наших противников на ответные меры. Григорьянц их не послушался, и в середине августа, ночью предпринял с помощью вооруженной охраны захват всего здания. Вначале это ему удалось, и он, успокоенный, пошел домой. Но ожидавшие этого Ларионов (он был избран на должность директора) и Жуков тут же позвонили куда надо и с помощью милиционеров и гебистов ворвались в помещение и буквально на руках вынесли из здания нашу маломощную охрану. Удивлению Григорьянца не было предела, когда утром его не пустили не только в его кабинет, но и в само здание.

Огорченные и подавленные, собрались мы в ЦДЛ в кабинете Савельева, не зная, что предпринять в такой ситуации. Вскоре приехали журналисты с магнитофонами и кинокамерами. Григорьянц давал интервью для радио и телевидения на улице, у памятника Толстому. Вероятно, тогда же он предпринял и много других ответных действий, но все безрезультатно. Здание оказалось полностью в руках наших противников, их вооруженная охрана не разрешала нам даже войти в вестибюль. Потеряли мы и доступ к своим личным архивам и, вероятно, пропала коллекция книг самого Григорьянца. Потом мы узнали, что была расхищена уникальная библиотека издательства, долгие годы так бережно собираемая и охраняемая Валей Алимовой.

Так закончилась наша двухлетняя борьба с коммунистами и примкнувшими к ним национал-“патриотами”. И никого из высших органов власти это событие по-настоящему не взволновало, оно прошло почти незамеченным, не считая двух-трех сообщений в печати да небольшого сюжета по телевидению. Можно подумать, что захват коммунистами одного из центральных издательств — это так, пустячок, мелочь…

Затаившееся же ныне в этом здании издательство “Современный писатель” трудно назвать как законным (оно не избиралось большинство коллектива, а было создано агрессивным национал-большевистским меньшинством путем такого обычного для коммунистов силового захвата с участием поддержавших их милиционеров и сотрудников КГБ), так и продуктивным. Сейчас это, с позволения сказать, издательство практически неизвестно читающей публике.

Шубад

Сны эпохи постмодерна

Во сне читаю сборник рассказов какого-то еврейского писателя — толстый темно-красный томик, с черным силуэтом автора на обложке.  Один рассказ был о еврейских сплетнях, его я, к сожалению, совсем не запомнила. Второй — о японский поэзии, запомнила довольно хорошо.
Японский поэт 17 века Муракиса Кисамура написал как-то такое трехстишие:

Ветер и дождь
льется сквозь щели на крыше
холодно в хижине мне

Стихотворение попало в сборник  «Багряные листья», хранившийся в библиотеке замка Кисё-дзё.
Спустя 112 лет поэт Мяу Задверями написал на той же странице:

И со мною бывало такое
Когда в дождливую ночь
Я от холода дрожал

Спустя еще 68 лет поэт Кото Толстами написал ниже:

Хижину надо было конопатить еще летом...
А повозку чинить — зимой
Тогда бы ты смог уехать

Спустя еще 46 лет поэт Чейто Хвост написал ниже:

Осень в старой дырявой хижине
Вдалеке от столицы
Это — мрак

Еще через 56 лет поэт Иззадвери Мяв написал:

Потому что ты — законченный мудак.

Жаль, рассказ о сплетнях не запомнился!

З.Ы. Да, конечно, Чехов. 
Шубад

Внезапно стихи :) Белые.

Наткнулась сегодня на очередное обсуждение Цветаевой. Актуально, ничего не скажешь. Даже по-моему теми же лицами, которых я встречала лет десять назад. Все никак не осмыслят, на переварят. Но один коммент мне показался интересным. Он был похож на белые стихи, хотя сама автор кажется не подозревала этого. И я решила их дописать. То что до черты -- изначальный коммент. Дальше -- текст мой
.
***
Я не люблю стихи Цветаевой...
Тип гениальные..
Просто набор слов.
И я не люблю самоубийц.
Чего она повесилась в 41?
Могла б на завод идти.
Ахматова же пережила блокаду.
Про Берггольц вапще молчу.
---------
Я не люблю стихи Цветаевой.
Уф, полегчало, высказалась!
Теперь мои собственные грешки
Меня ужа не мучают.
Да и не грешки это, со всяким бывает.
Не то, что у Цветаевой.
Да как она смела, сука драная, вообще писать стихи!
С такой-то биографией!
Думала, она лучше всех.
Так нет не лучше, а хуже, хуже, хуже!
Какое счастье — есть кто-то хуже меня!
Пойду напишу об этом в блог.
И многие меня поддержат,
Я уверена.
Это такое счастье — когда тебя понимают.
Теперь я в себе уверена.


Шубад

(no subject)

Все эти стихотворения очень коротки, а между тем ни к одному из них решительно нечего прибавить. Распространяйтесь в описании подобного утра, полудня или ночи («песок сыпучий по колени») хоть на нескольких страницах, вы всё-таки не прибавите ничего такого, что бы говорило уму читателя более, чем сказано здесь осьмью строчками. Каждое слово метко, полновесно, и оттенки расположены с таким искусством, что в целом обрисовывают предмет как нельзя полнее. Нечего уже и говорить, что утро г. Ф. Т. не похоже на вечер, а полдень на утро, как это часто случается у некоторых и не совсем плохих поэтов. Два заключительные стиха последнего стихотворения, подчеркнутые нами, одни составляют целую превосходную картину. Кто не согласится, что рядом с ним эти похожие стихи Лермонтова:
И миллионом темных глаз Смотрела ночи темнота Сквозь ветки каждого куста7, –
значительно теряют в своей оригинальности и выразительности. Вот еще превосходный пример удивительной способности г. Ф. Т. охватывать характеристические черты картин и явлений природы.
5
Осенний вечер
Есть в светлости осенних вечеров Умильная, таинственная прелесть: Зловещий блеск и пестрота дерёв, Багряных листьев томный, легкий шелест, Туманная и тихая лазурь Над грустно-сиротеющей землею И как предчувствие сходящих бурь – Порывистый, холодный ветр порою; Ущерб, изнеможенье, и на всем Та кроткая улыбка увяданья, Что в существе разумном мы зовем Возвышенной стыдливостью страданья.
Превосходная картина! Каждый стих хватает за сердце, как хватают за сердце в иную минуту беспорядочные, внезапно набегающие порывы осеннего ветра; их и слушать больно и перестать слушать жаль. Впечатление, которое испытываешь при чтении этих стихов, можно только сравнить с чувством, какое овладевает человеком у постели молодой умирающей женщины, в которую он был влюблен. Только талантам сильным и самобытным дано затрагивать такие струны в человеческом сердце; вот почему мы нисколько не задумались бы поставить г. Ф. Т. рядом с Лермонтовым; жаль, что он написал слишком мало. Нечего и говорить о художественном достоинстве приведенного стихотворения: каждый стих его – перл, достойный любого из наших великих поэтов. Вот еще два стихотворения г. Ф. Т. в этом же роде:
6
Что ты клонишь над водами, Ива, макушку свою И дрожащими листами, Словно жадными устами, Ловишь беглую струю?
Хоть томится, хоть трепещет Каждый лист твой над струёй, Но струя бежит и плещет, И, на солнце нежась, блещет, И смеется над тобой.
Ничего не прибавляем в похвалу этому стихотворению. Заметим только одно, что, несмотря на всю разность содержания, оно напомнило нам стихотворение Лермонтова «Белеет парус одинокий», которому оно, по нашему мнению, нисколько не уступает по своему достоинству.
Одною из лучших картин, написанных пером г. Ф. Т., почитаем мы следующее стихотворение:
7
Весенние воды
Еще в полях белеет снег, А воды уж весной шумят, Бегут и будят сонный брег, Бегут, и блещут, и гласят –
Они гласят во все концы: «Весна идет, весна идет; Мы молодой весны гонцы, Она нас выслала вперед».
Весна идет, весна идет – И тихих, теплых, майских дней Румяный, светлый хоровод Толпится весело за ней!
Сколько жизни, веселости, весенней свежести в трех подчеркнутых нами стихах! Читая их, чувствуешь весну, когда сам не знаешь, почему делается весело и легко на душе, как будто несколько лет свалилось долой с плеч, – когда любуешься и едва показавшейся травкой, и только что распускающимся деревом, и бежишь, бежишь, как ребенок, полной грудью впивая живительный воздух и забывая, что бежать совсем неприлично, не по летам, а следует идти степенно, и что радоваться тоже совсем нечего и нечему... Это стихотворение напоминает нам другое, в котором также дело идет о весне. Мы приводим его здесь:
Весна
Уж верба вся пушистая Раскинулась кругом, Опять весна душистая Повеяла крылом. Станицей тучки носятся, Светло озарены, И в душу мощно просятся Блистательные сны.
Первые шесть стихов прекрасны; последние два бледны и вычурны. Вслед за ними идут опять четыре прекрасные стиха:
Везде разнообразною Картиной занят взгляд, Шумит толпою праздною Народ – чему-то рад!
За этими стихами опять следует строфа весьма плохая и вычурная:
Дитя тысячеглавое, Не знает он, что в нем Привemно-величавое Зажглось святым огнем.
Стихотворение оканчивается следующими четырьмя стихами, опять прекрасными:
Что жизни тайной жаждою Невольно жизнь полна, Что над душою каждою Проносится весна!
Последние два стиха превосходны. Стихотворение это принадлежит г. Фету. Как жаль, что оно испорчено несколькими неудачными стихами; но у г. Фета этот недостаток довольно нередкий8. Со временем мы будем подробно говорить здесь о г. Фете9. Теперь возвращаемся к г. Ф.Т–ву.
С. 210
Весна
Как ни гнетет рука судьбины, Как ни томит людей обман, Как ни браздят чела морщины, И сердце как ни полно ран,– Каким бы строгим испытаньям Вы ни были подчинены, Что устоит перед дыханьем И первой встречею весны!
Весна... она о вас не знает, О вас, о горе и о зле; Бессмертьем взор ее сияет, И ни морщины на челе, – Своим законам лишь послушна, В условный час слетает к нам Светла, блаженно-равнодушна, Как подобает божествам.
Цветами сыплет над землею, Свежа, как первая весна; Была ль другая перед нею, О том не ведает она. По небу много облак бродит, Но эти облака ея; Она ни следу не находит Отцветших весен бытия.
Не о былом вздыхают розы И соловей в ночи поет; Благоухающие слезы Не о былом Аврора льет... И страх кончины неизбежный Не свеет с древа ни листа: Их жизнь, как океан безбрежный, Вся в настоящем разлита.
Игра и жертва жизни частной! Приди ж, отвергни чувств обман, И ринься бодрый, самовластный, В сей животворный океан! Приди, струей его эфирной Омой страдальческую грудь – И жизни божеско-всемирной Хотя на миг причастен будь!
Выше мы говорили о тех стихотворениях г. Ф. Т–ва, которые содержанием своим представляют только «картину» и более ничего. Приведенное же теперь превосходное стихотворение составляет переход к тем, в которых к мастерской картине природы присоединяется мысль, постороннее чувство, воспоминание. В этом отношении мы можем указать на следующие стихотворения:
9
Давно ль, давно ль, о юг блаженный, Я зрел тебя лицом к лицу, И как эдем ты растворенный Доступен был мне, пришлецу? Давно ль – хотя без восхищенья – Но новых чувств недаром полн, И я заслушивался пенья Великих средиземных волн!
И песнь их, как во время оно, Полна гармонии была, Когда из их родного лона Киприда светлая всплыла. Они всё те же и поныне, Всё так же блещут и звучат; По их лазоревой равнине Родные призраки скользят.
Но я, я с вами распростился: Я вновь на север увлечен; Вновь надо мною опустился Его свинцовый небосклон. Здесь воздух колет. Снег обильный На высотах и в глубине, И холод, чародей всесильный, Один господствует вполне.
Но там, за этим царством вьюги, Там, там, на рубеже земли, На золотом, на светлом юге, Еще я вижу вас в дали: Вы блещете еще прекрасней, Еще лазурной и свежей, И говор ваш еще согласней Доходит до души моей.
10
Как океан объемлет шар земной, Земная жизнь кругом объята снами; Настанет ночь – и звучными волнами Стихия бьет о берег свой.
То глас ее: он нудит нас и просит. Уж в пристани волшебный ожил челн; Прилив растет и быстро нас уносит В неизмеримость темных волн.
Небесный свод, горящий славой звездной, Таинственно глядит из глубины,– И мы плывем, пылающею бездной Со всех сторон окружены.
Последние четыре стиха удивительны: читая их, чувствуешь невольный трепет. Наконец вот еще стихотворение, которое принадлежит к лучшим произведениям г. Ф. Т–ва, да и вообще всей русской поэзии:
11
Я помню время золотое, Я помню сердцу милый край; День вечерел; мы были двое; Внизу, в тени шумел Дунай.
И на холму, там, где, белея, Руина замка и даль глядит, Стояла ты, младая фея, На мшистый опершись гранит,–
Ногой младенческой касаясь Обломков груды вековой; И солнце медлило, прощаясь С холмом, и с замком, и с тобой.
И ветер тихий мимолетом Твоей одеждою играл И с диких яблонь цвет за цветом На плечи юные сновал.
Ты беззаботно в даль глядела... Край неба дымно гас в лучах; День догорал; звучнее пела Река в померкших берегах.
И ты с веселостью беспечной Счастливый провожала день; И сладко жизни быстротечной Над нами пролетала тень.
Прочитав это стихотворение, читатель, конечно, согласится с нами в том, что сказали мы о таланте г. Ф. Т–ва; нет сомнения, от такого стихотворения не отказался бы и Пушкин. Не входим в подробный разбор этой пьесы и не отмечаем лучших стихов ее, предоставляя это самим читателям. Любовь к природе, сочувствие к ней, полное пониманье ее и уменье мастерски воспроизводить ее многообразные явления – вот главные черты таланта г. Ф. Т. Он с полным правом и с полным сознанием мог обратиться к непонимающим и неумеющим ценить природы с следующими энергичными стихами:
12
Не тo, что мните вы, природа: Не слепок, не бездушный лик,– В ней есть душа, в ней есть свобода, В ней есть любовь, в ней есть язык...
Вы зрите лист и цвет на древе: Иль их садовник приклеил? Иль зреет плод в родимом чреве Игрою внешних, чудных сил?
Они не видят и не слышат, Живут в сем мире, как впотьмах. Для них и солнцы, знать, не дышат И жизни нет в морских волнах.
Лучи к ним в душу не сходили, Весна в груди их не цвела; Про них леса не говорили, И ночь в звездах нема была!
И языками неземными, Волнуя реки и леса, В ночи не совещалась с ними, В беседе дружеской, гроза!
Не их вина: пойми, коль может, Органа жизнь глухонемой! Увы! души в нем не встревожит И голос матери самой!
Да, мы верим, что автору этого стихотворения понятен и смысл, и язык природы...
Другой род стихотворений, встречаемых у г. Ф. Т., носит на себе легкий, едва заметный оттенок иронии, напоминающий – сказали бы мы – Гейне, если б не знали, что Гейне под пером наших переводчиков явился публике в самом непривлекательном виде. Как бы то ни было, мы просим при чтении следующих ниже стихотворений вспомнить, что они писаны около пятнадцати лет назад, когда еще ни о самом Гейне, ни о подражателях ему в русской литературе не было и слуху.
13
С какою негою, с какой тоской влюбленной Твой взор, твой страстный взор изнемогал на нем! Бессмысленно-нема... нема, как опаленный Небесной молнии огнем!
Вдруг, от избытка чувств, от полноты сердечной Вся трепет, вся в слезах, ты повергалась ниц... Но скоро добрый сон, младенчески беспечный, Сходил на шелк твоих ресниц, –
И на руки к нему глава твоя склонялась, И матери нежней тебя лелеял он... Стоп замирал в устах... дыханье уровнялось, И тих и сладок был твой сон.
А днесь... О, если бы тогда тебе приснилось, Что будущность для нас обоих берегла... Как уязвленная, ты б с воплем пробудилась Иль в сон иной бы перешла.
14
И гроб опущен уж в могилу, И все столпилося вокруг. Толкутся, дышат через силу, Спирает грудь тлетворный дух.
И над могилою раскрытой, В возглавии, где гроб стоит, Ученый пастор, сановитый, Речь погребальную гласит.
Вещает бренность человечью, Грехопаденье, кровь Христа; И умною, пристойной речью– Толпа различно занята...
А небо так нетленно-чисто, Так беспредельно над землей, – И птицы реют голосисто В воздушной бездне голубой...
15
Итальянская villa
И, распростясь с тревогою житейской, И кипарисной рощей заслонясь – Блаженной тенью, тенью элисейской, Она заснула в добрый час.
И вот уж века два тому иль боле, Волшебною мечтой ограждена, В своей цветущей опочив юдоле, На волю неба предалась она.
Но небо здесь к земле так благосклонно! И много лет и теплых южных зим Провеяло над нею полусонно, Не тронувши ее крылом своим.
По-прежнему в углу фонтан лепечет, Под потолком гуляет ветерок, И ласточка влетает и щебечет... И спит она, и сон ее глубок!
И мы вошли: всё было так спокойно! Так всё от века мирно и темно! Фонтан журчал; недвижимо и стройно Соседний кипарис глядел в окно.
Вдруг всё смутилось: судорожный трепет По ветвям кипарисным пробежал; Фонтан замолк – и некий чудный лепет Как бы сквозь сон невнятно прошептал:
Что это, друг? иль злая жизнь недаром, Та жизнь, увы! что в нас тогда текла, Та злая жизнь, с ее мятежным жаром, Через порог заветный перешла?
Поэтическое достоинство приведенных нами стихотворений несомненно: оно не утратилось в десять с лишком лет – это лучшая похвала им.
Переходим теперь к стихотворениям, в которых преобладает мысль:
16
Silentium!
Молчи, скрывайся и таи И чувства и мечты свои. Пускай в душевной глубине Встают и заходят оне Безмолвно, как звезды в ночи: Любуйся ими – и молчи.
Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя? Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь; Взрывая, возмутишь ключи: Питайся ими – и молчи.
Лишь жить и себе самом умей. Есть целый мир и душе, твоей Таинственно-волшебных дум: Их оглушил наружный шум. Дневные разгонят лучи: Внимай их пенью – и молчи!
17
Как птичка раннею зарей, Мир, пробудившись, встрепенулся... Ах, лишь одной главы моей Сон благодатный не коснулся! Хоть свежесть утренняя веет В моих всклокоченных власах, На мне, я чую, тяготеет Вчерашний зной, вчерашний прах!..
О, как пронзительны и дики, Как ненавистны дли меня Сей шум, движенье, говор, клики Младого, пламенного дня! О, как лучи его багровы, Как жгут они мои глаза! О ночь, ночь, где твои покровы, Твой тихий сумрак и роса!..
Обломки старых поколений, Вы, пережившие свой век, Как ваших жалоб, ваших пеней Неправый праведен упрек! Как грустно полусонной тенью, С изнеможением в кости, Навстречу солнцу и движенью За новым племенем брести!..
Последнее стихотворение, по глубине мысли и прекрасному ее изложению, лучше двух предыдущих, которые, впрочем, имеют свои очевидные достоинства. Грустная мысль, составляющая его содержание, к сожалению, сознается не всеми «пережившими свой век» с таким благородным самоотвержением; в этом отношении мы можем только указать на другого замечательного нашего поэта, князя П. А. Вяземского (мы со временем к нему обратимся), у которого встречается подобное стихотворение, также прекрасное и дышащее таким же благородным и грустным сознанием. К сожалению, у нас нет его теперь под рукой. Оно, если не ошибаемся, начинается стихом: «Что день, то новые утраты».
Вот еще стихотворение г. Ф. Т., вылившееся, как видно, в минуту печального раздумья:
18
Как над горячею золой Дымится свиток и сгорает, И огнь, сокрытый и глухой, Слова и строки пожирает, Так грустно тлится жизнь моя И с каждым днем уходит дымом; Так постепенно гасну я В однообразьи нестерпимом... О небо, если бы хоть раз Сей пламень развился по воле, И не томясь, не мучась доле, Я просиял бы – и погас!
Грусть, выраженная здесь, понятна. Она не чужда каждому, кто чувствует в себе творческий талант. Поэт, как и всякий из нас, прежде всего человек. Тревоги и волнения житейские касаются также и его, и часто более, чем всякого другого. В борьбе с жизнью, с несчастием он чувствует, как постепенно талант его слабеет, как образы, прежде яркие, бледнеют и исчезают, – чувствует, что прошедшего не воротишь, сожалеет – и грусть его разрешается диссонансом страдания. Но каждый делает столько, сколько суждено было ему сделать. И если обстоятельства помешали ему вполне развить свой талант, право на благодарность и за то, что он сделал, есть его неотъемлемое достояние. Немного написал г. Ф. Т., но имя его всегда останется в памяти истинных ценителей и любителей изящного наряду с воспоминаниями нескольких светлых минут, испытанных при чтении его стихотворений. История литературы также не должна забыть этого имени, которому волею судеб более десяти лет не было отдано должной справедливости. И если наша слабая попытка извлечь из мрака забвения или неизвестности несколько имен и произведений, достойных лучшей участи, отделить хорошее от недостойного внимания у тех поэтов, которые сами не могли быть разборчивыми судьями своего таланта, поможет будущему историку русской литературы, то мы будем вполне вознаграждены. Чрезвычайно нравится нам у г. Ф. Т., между прочим, следующее стихотворение, странное по содержанию, но производящее на читателя неотразимое впечатление, в котором он долго не может дать себе отчета:
19
Душа моя – Элизиум теней, Теней безмолвных, светлых и прекрасных, Ни замыслам годины буйной сей, Ни радостям, ни горю непричастных.
Душа моя – Элизиум теней! Что общего меж жизнью и тобою, Меж вами, призраки минувших, лучших дней, И сей бесчувственной толпою?
В заключение приводим несколько стихотворений г. Ф. Т–ва смешанного содержания:
20
В душном воздухе молчанье, Как предчувствие грозы, Жарче роз благоуханье, Звонче голос стрекозы...
Чу! за белой, душной тучей Глухо прокатился гром; Небо молнией летучей Опоясалось кругом...
Жизни некий преизбыток В знойном воздухе разлит, Как божественный напиток В жилах млеет и горит!
Дева, дева, что волнует Дымку персей молодых? Что мутится, что тоскует Влажный блеск очей твоих?
Что, бледнея, замирает Пламя девственных ланит? Что так грудь твою спирает И уста твои палит?..
Сквозь ресницы шелковые Проступило две слезы... Иль то капли дождевые Зачинающей грозы?..
21
Через ливонские я проезжал поля, Вокруг меня всё было так уныло... Бесцветный грунт небес, песчаная земля – Всё на душу раздумье наводило.
Я вспомнил о былом печальной сей земли, Кровавую и мрачную ту пору, Когда сыны ее, простертые в пыли, Лобзали рыцарскую шпору.
И глядя па тебя, пустынная река, И на тебя, прибрежная дуброва, «Вы,– мыслил я,– пришли издалека; Вы сверстники сего былова!»
Так, вам одним лишь удалось Дойти до нас с брегов другого света. О, если б про него хоть на один вопрос Мог допроситься я ответа!..
Но твой, природа, мир о днях былых молчит: С улыбкою двусмысленной и тайной Так отрок, чар ночных свидетель быв случайный, Про них и днем молчание хранит.
22
О чем ты воешь, ветр ночной? О чем ты сетуешь безумно? Что значит странный голос твой, То глухо жалобный, то шумный? Понятным сердцу языком Твердишь о непонятной муке И роешь и взрываешь в нем Порой неистовые звуки!
О, страшных песен сих не ной Про древний хаос, про родимый! Как жадно мир души ночной Внимает повести любимой! Из смертной рвется он груди,– Он с беспредельным жаждет слиться!.. О, бурь заснувших не буди! – Под ними хаос шевелится!..
23
Душа хотела б быть звездой; Но не тогда, как с неба полуночи Сии светила, как живые очи, Глядят на сонный мир земной;
Но днем, когда, сокрытые как дымом Палящих солнечных лучей, Они, как божества, горят светлей В эфире чистом и незримом.
24
Так здесь-то суждено нам было Сказать последнее прости, Прости всему, чем сердце жило, Что, жизнь твою убив, ее испепелило В твоей измученной груди!
Прости... Чрез много, много лет Ты будешь помнить с содроганьем Сей край, сей брег, с его полуденным сияньем, Где вечный блеск и долгий цвет, Где поздних, бледных роз дыханьем Декабрьский воздух разогрет.
Во всех этих стихотворениях есть или удачная мысль, или чувство, или картина, и все они выражены поэтически, как умеют выражаться только люди даровитые. Несмотря на заглавие наших статей (Русские «второстепенные» поэты), мы решительно относим талант г. Ф. Т–ва к русским первостепенным поэтическим талантам и повторяем только здесь наше сожаление, что он написал слишком мало. Беседующий теперь с читателями крепко не любит педантических разделений и подразделений писателей на гениев, гениальных талантов, просто талантов и так далее... Подобные деления ему казались более или менее произвольными и всегда смешными. Назвав так свои статьи, он наперед выговаривает себе право отказываться от слова «второстепенный» каждый раз, как ему окажется то нужным, и теперь же просит извинения у некоторых господ поэтов, о которых ему придется говорить. Выбрал же он это заглавие потому, что нужно же какое-нибудь заглавие, а лучшего он не нашел, и потому еще, что большинство поэтов, о которых здесь будет говориться, действительно «второстепенные», если принять существующее разделение писателей, и, наконец, потому, что все они второстепенные по степени известности даже самых известнейших, сравнительно с известностью Пушкина, Лермонтова, Крылова, Жуковского...
Теперь нам осталось только означить №№ «Современника», в которых напечатаны приведенные нами стихотворения, и назвать те стихотворения (сравнительно слабейшие), которые не вошли в нашу статью. Стихотворения, приведенные нами, напечатаны в «Современнике» 1836 года, том III (стр. 5–22), том IV (стр. 33–41); в «Соврем.» 1837 года, том VI (стр. 393–398); 1838– том IX (стр. 131, 138), том X (стр. 184), том XI (стр. 181), том XII (стр. 89); 1839, том XIII (стр. 169); 1840 года, том XIX (стр. 186), том XX (стр. 299). Стихотворения, не вошедшие в эту статью, следующие: «Фонтан»; «Яркий снег сиял в долине»; «Цицерон»; «Поток сгустился и тускнеет»; «Сон на море» («Совр.» 1836 года, т. III, стр. 9, 19, 20); «Там, где горы убегая», «Над виноградными холмами» (1837 г., том VI, стр. 393, 398); «День и ночь» (1839, том XIV, стр. 141). Поэтическая деятельность г. Ф. Т–ва продолжалась пять лет, начиная с 1836 г. по 1840 год включительно. Впрочем, не можем сказать наверное, печатал или нет г. Ф. Т–в где-нибудь свои стихотворения, прежде чем начал издаваться «Современник». Заключим нашу статью желанием, чтобы стихотворения г. Ф. Т. были изданы отдельно: мы можем ручаться, что эту маленькую книжечку каждый любитель отечественной литературы поставит в своей библиотеке рядом с лучшими произведениями русского поэтического гения...
Шубад

"Штосс" Лермонтова -- придумайте концовку и выиграйте у призрака!

В это воскресенье в рамках «Интернет-клуба», организованного Ириной Кулагиной и Викторией Балашовой, я рассказывала о неоконченной фантастической повести М.Ю. Лермонтова «Штосс». Теперь я решила сделать интернет-версию этого рассказа, чтобы вы могли высказать свои версии того, как это повесть могла бы окончится.
Кому интересно и кто готов принять вызов Михаила Юрьевича — читайте и фантазируйте. J


О неоконченной повести Лермонтова.
Такая ночная битва с привидениями и есть поединок Лугина с ночным гостем, и есть «Штосс», и есть трагический поединок поэта с самим собою, и есть Лермонтов, и есть «реализм» поэта Лермонтова во всей мощи и тонкости его романтики.
Я.Э. Голосовкер

Collapse )
Шубад

Моя прекрасная леди

Поймала себя сегодня на том, что плохо помню имена книжных герогинь. Ну и геров, соотвестенно. Кроме Татьяны  Лариной, Наташи Ростовой и Анны Карениной, разумеется. :) То есть помню по принципу "это та, которая..."... Потом иногда всплывает и имя. Иногда нет. А вы? Какие героини заставили вас запомнить свои имена? А может быть еще и детали внешности, вроде "бархатных глаз княжны Мэри" (вот еще одно имя, которое я всопоминила).
Кто хочет проверить свою память вот забавший тест, в которого все началось?

https://kto-chto-gde.ru/story/test-vy-ne-chitali-klassiku-esli-ne-vspomnite-9-geroin-iz-zarubezhnyx-romanov/?utm_scores=8&utm_stat=8&fbclid=IwAR1OgQra4CO54mNjkLfNDbMA4FjlZVuxBdMTxU9TSmi8gCGA6os9GlLQzjM
Шубад

Мой нежно ненавидимый герой

Еще один неожиданный вопрос: а у вас есть литературные герои, которых бы вы ненавидели? Мне тут недавно подруга написала про одну мою героиню, что она "такая стерва". Я не в обиде, наоборот, довольна ;) просто никогда не думала, что именно этот персонаж может вызвать такие чувства. И вот второй день пытаюсь сообразить, когда я в последний раз злилась на кого-то из героев. Достоевского не люблю и почти всего и его персонажи соответственно раздражают, но это как бы производная от "неконгруэнтности" автору. А у любимых писателей, кажется, все персонажи милые, даже злодеи.